овала, - он клялся ей в своей любви и верности, а
теперь себе, вероятно, приискал в невесты какую-нибудь другую дуру с
огромным состоянием или с большими связями.
Шуберский. Я на днях узнаю, кто это именно невеста его.
Владимир Иваныч. Узнайте, пожалуйста, и мне передайте!
Шуберский. Очень хорошо-с!
Входит Вильгельмина Федоровна.
ЯВЛЕНИЕ VIII
Те же и Вильгельмина Федоровна.
Владимир Иваныч (обращаясь к жене). Слышала: наш Алексей Николаич
бросил свою Марью Сергеевну!
Вильгельмина Федоровна (отступая даже шаг назад). Не может быть!
Владимир Иваныч. Бросил и женится на какой-то княжне.
Вильгельмина Федоровна. Господи, чего уж не выдумают!
Шуберский. Нет-с, это не выдумка! Собственный лакей Алексея Николаича
на днях в трактире хвастал и рассказывал, что господин его женится на
какой-то графине или княжне, богатой, красавице из себя...
Вильгельмина Федоровна (видимо, заинтересованная этой новостью и садясь
на диван). Но, может быть, это перемешали только, а он именно на Марье
Сергеевне и женится.
Шуберский. Вряд ли-с, потому что лакей к этому прибавлял, что прежнюю
свою привязанность Алексей Николаич бросил: ни сам к ней не ездит, ни ее к
себе не принимает.
Вильгельмина Федоровна. Бедная Марья Сергеевна! Я воображаю, что теперь
с ней происходит: она, я думаю, не перенесет этого и с ума сойдет.
Владимир Иваныч. Если только есть ей с чего сходить! (Обращаясь к
Шуберскому.) А вы не извольте оставлять службы: это вздор!.. При жене
ничего, можно говорить все: господин Андашевский без меня не может сделать
вам никакого существенного зла; но если он отнесется ко мне, то я прямо его
спрошу, за что он вас преследует? Он мне, разумеется, скажет, что в каждом
присутственном месте неудобно иметь чиновником газетного репортера, так как
он может разгласить какие-нибудь даже государственные тайны. "Но где же,
спрошу, статья закона, прямо воспрещающая газетным репортерам быть
чиновниками, потому что в отношении наших подчиненных мы можем действовать
только на основании существующих узаконений; если же, скажу, вы желаете
употребить какую-нибудь произвольную меру, то я не знаю, во-первых, в чем
она может состоять, а во-вторых, пусть уж она будет без меня!" Тогда я и
посмотрю, что он вам сделает.
Шуберский. Сделает то, что велит подать мне в отставку.
Владимир Иваныч (восклицая во весь голос). Никогда!.. Никогда!.. Как
это вы, умный молодой человек, и не понимаете того!.. Если бы он
действительно имел глупость вытеснить вас, так вы об этом можете напечатать
во всех газетах, потому что это явное пристрастие и проведение в службе
личных антипатий, и поверьте вы мне-с: господин Андашевский не только не
станет вас преследовать теперь, а, напротив, он будет возвышать вас...
Шуберский. Ну, уж этого, я думаю, никогда не может быть.
Владимир Иваныч. Очень возможно-с! Мы обыкновенно смелы и деспотичны
только против слабых. У нас есть, конечно, власть, чины, кресты, которые мы
раздаем; а у вас есть другая сила и вряд ли не более могучая, чем наша: это
печать, и в руках ваших, некоторым образом, общественное мнение.
Шуберский. Это совершенно справедливо, и если вы, Владимир Иваныч, так
на это смотрите (при этих словах он встает на ноги)
теперь себе, вероятно, приискал в невесты какую-нибудь другую дуру с
огромным состоянием или с большими связями.
Шуберский. Я на днях узнаю, кто это именно невеста его.
Владимир Иваныч. Узнайте, пожалуйста, и мне передайте!
Шуберский. Очень хорошо-с!
Входит Вильгельмина Федоровна.
ЯВЛЕНИЕ VIII
Те же и Вильгельмина Федоровна.
Владимир Иваныч (обращаясь к жене). Слышала: наш Алексей Николаич
бросил свою Марью Сергеевну!
Вильгельмина Федоровна (отступая даже шаг назад). Не может быть!
Владимир Иваныч. Бросил и женится на какой-то княжне.
Вильгельмина Федоровна. Господи, чего уж не выдумают!
Шуберский. Нет-с, это не выдумка! Собственный лакей Алексея Николаича
на днях в трактире хвастал и рассказывал, что господин его женится на
какой-то графине или княжне, богатой, красавице из себя...
Вильгельмина Федоровна (видимо, заинтересованная этой новостью и садясь
на диван). Но, может быть, это перемешали только, а он именно на Марье
Сергеевне и женится.
Шуберский. Вряд ли-с, потому что лакей к этому прибавлял, что прежнюю
свою привязанность Алексей Николаич бросил: ни сам к ней не ездит, ни ее к
себе не принимает.
Вильгельмина Федоровна. Бедная Марья Сергеевна! Я воображаю, что теперь
с ней происходит: она, я думаю, не перенесет этого и с ума сойдет.
Владимир Иваныч. Если только есть ей с чего сходить! (Обращаясь к
Шуберскому.) А вы не извольте оставлять службы: это вздор!.. При жене
ничего, можно говорить все: господин Андашевский без меня не может сделать
вам никакого существенного зла; но если он отнесется ко мне, то я прямо его
спрошу, за что он вас преследует? Он мне, разумеется, скажет, что в каждом
присутственном месте неудобно иметь чиновником газетного репортера, так как
он может разгласить какие-нибудь даже государственные тайны. "Но где же,
спрошу, статья закона, прямо воспрещающая газетным репортерам быть
чиновниками, потому что в отношении наших подчиненных мы можем действовать
только на основании существующих узаконений; если же, скажу, вы желаете
употребить какую-нибудь произвольную меру, то я не знаю, во-первых, в чем
она может состоять, а во-вторых, пусть уж она будет без меня!" Тогда я и
посмотрю, что он вам сделает.
Шуберский. Сделает то, что велит подать мне в отставку.
Владимир Иваныч (восклицая во весь голос). Никогда!.. Никогда!.. Как
это вы, умный молодой человек, и не понимаете того!.. Если бы он
действительно имел глупость вытеснить вас, так вы об этом можете напечатать
во всех газетах, потому что это явное пристрастие и проведение в службе
личных антипатий, и поверьте вы мне-с: господин Андашевский не только не
станет вас преследовать теперь, а, напротив, он будет возвышать вас...
Шуберский. Ну, уж этого, я думаю, никогда не может быть.
Владимир Иваныч. Очень возможно-с! Мы обыкновенно смелы и деспотичны
только против слабых. У нас есть, конечно, власть, чины, кресты, которые мы
раздаем; а у вас есть другая сила и вряд ли не более могучая, чем наша: это
печать, и в руках ваших, некоторым образом, общественное мнение.
Шуберский. Это совершенно справедливо, и если вы, Владимир Иваныч, так
на это смотрите (при этих словах он встает на ноги)