койства, ничего почти не ел, но
только пил, и поэтому заметно охмелел; в этом виде он был еще отвратительнее
и все лез к Тюменеву и подлизывался к нему.
- Очень вам благодарен, ваше превосходительство, за ваше посещение, -
говорил он, беря стул и садясь между ним и Меровой.
Тюменев молча ему на это поклонился.
- Я, знаете... вот и она вам скажет... - продолжал Янсутский, указывая
на Мерову, - черт знает, сколько бы там ни было дела, но люблю повеселиться;
между всеми нами, то есть людьми одного дела, кто этакой хорошенький обедец
затеет и даст?.. - Я! Кто любим и владеет хорошенькой женщиной?.. - Я!
По-моему, скупость есть величайшая глупость! Жизнь дана человеку, чтобы он
пользовался ею, а не деньги наживал.
- Правду это говорит он про себя? - спросил Тюменев Мерову с несколько
ядовитой улыбкой.
- Нет, неправду: прескупой, напротив! - отвечала та.
- Ну, где же скупой? - возразил, немного покраснев, Янсутский.
- Конечно, скупой! - повторила Мерова.
- Вовсе не скупой!.. Вон Офонькин действительно скуп: вообразите, ваше
превосходительство, ему раз в Петербурге, для небольших этих чиновничков, но
людей весьма ему нужных, надо было дать обедец, и он их в летний, жаркий
день позвал, - как вы думаете, куда?.. К Палкину в трактир, рядом с кухней
почти, и сверх того еще накормил гнилой соленой рыбой в ботвинье; с теми со
всеми после того сделалась холера... Они, разумеется, рассердились на него и
напакостили ему в деле. По-моему, это мало что свинство, но это даже не
расчет коммерческий: сделай он обед у Дюссо, пусть он ему стоит полторы -
две тысячи, но устрой самое дело, которое, может быть, впоследствии будет
приносить ему сотни тысяч.
- Каким же образом маленькие чиновники могут повредить или устроить
какое бы ни было дело? - спросил Тюменев, по-видимому несколько обидевшись
на такой рассказ.
- Ге!.. Маленькие чиновники!.. Маленькие чиновники - дело великое! -
воскликнул Янсутский (будь он в более нормальном состоянии, то, конечно, не
стал бы так откровенничать перед Тюменевым). - Маленькие чиновники и обеды
управляют всей Россией!..
- Может быть, вы и меня угощаете обедом, чтобы подкупить на что-нибудь?
- заметил ядовито Тюменев.
- О, ваше превосходительство, мог ли бы я когда-нибудь вообразить себе
это! - произнес Янсутский, даже испугавшись такого предположения Тюменева.
- И не советую вам, - продолжал тот, - потому что пообедать - я
пообедаю, но буду еще строже после того.
- О, совершенно верю! - продолжал восклицать Янсутский. - А я вот пойду
позубоскалю немного над Офонькиным, - проговорил он, сочтя за лучшее
перевести разговор на другой предмет, и затем, подойдя к Офонькину и садясь
около него, отнесся к тому: - Василий Иванович, когда же вы дадите нам обед?
- Чего-с? - отозвался тот, как бы не поняв даже того, о чем его
спрашивали. Его очень заговорил граф Хвостиков, который с самого начала
обеда вцепился в него и все толковал ему выгоду предприятия, на которое он
не мог поймать Янсутского. Сын Израиля делал страшное усилие над своим
мозгом, чтобы понять, где тут выгода, и ничего, однако, не мог уразуметь из
слов графа.
- Когда ж вы нам обед дадите? - крикнул ему на ухо во все горло
Янсутский.
- Не дам никогда! - крикнул и с своей стороны громко Офонькин и немедля
же повернулся слушать графа Хвостикова.
только пил, и поэтому заметно охмелел; в этом виде он был еще отвратительнее
и все лез к Тюменеву и подлизывался к нему.
- Очень вам благодарен, ваше превосходительство, за ваше посещение, -
говорил он, беря стул и садясь между ним и Меровой.
Тюменев молча ему на это поклонился.
- Я, знаете... вот и она вам скажет... - продолжал Янсутский, указывая
на Мерову, - черт знает, сколько бы там ни было дела, но люблю повеселиться;
между всеми нами, то есть людьми одного дела, кто этакой хорошенький обедец
затеет и даст?.. - Я! Кто любим и владеет хорошенькой женщиной?.. - Я!
По-моему, скупость есть величайшая глупость! Жизнь дана человеку, чтобы он
пользовался ею, а не деньги наживал.
- Правду это говорит он про себя? - спросил Тюменев Мерову с несколько
ядовитой улыбкой.
- Нет, неправду: прескупой, напротив! - отвечала та.
- Ну, где же скупой? - возразил, немного покраснев, Янсутский.
- Конечно, скупой! - повторила Мерова.
- Вовсе не скупой!.. Вон Офонькин действительно скуп: вообразите, ваше
превосходительство, ему раз в Петербурге, для небольших этих чиновничков, но
людей весьма ему нужных, надо было дать обедец, и он их в летний, жаркий
день позвал, - как вы думаете, куда?.. К Палкину в трактир, рядом с кухней
почти, и сверх того еще накормил гнилой соленой рыбой в ботвинье; с теми со
всеми после того сделалась холера... Они, разумеется, рассердились на него и
напакостили ему в деле. По-моему, это мало что свинство, но это даже не
расчет коммерческий: сделай он обед у Дюссо, пусть он ему стоит полторы -
две тысячи, но устрой самое дело, которое, может быть, впоследствии будет
приносить ему сотни тысяч.
- Каким же образом маленькие чиновники могут повредить или устроить
какое бы ни было дело? - спросил Тюменев, по-видимому несколько обидевшись
на такой рассказ.
- Ге!.. Маленькие чиновники!.. Маленькие чиновники - дело великое! -
воскликнул Янсутский (будь он в более нормальном состоянии, то, конечно, не
стал бы так откровенничать перед Тюменевым). - Маленькие чиновники и обеды
управляют всей Россией!..
- Может быть, вы и меня угощаете обедом, чтобы подкупить на что-нибудь?
- заметил ядовито Тюменев.
- О, ваше превосходительство, мог ли бы я когда-нибудь вообразить себе
это! - произнес Янсутский, даже испугавшись такого предположения Тюменева.
- И не советую вам, - продолжал тот, - потому что пообедать - я
пообедаю, но буду еще строже после того.
- О, совершенно верю! - продолжал восклицать Янсутский. - А я вот пойду
позубоскалю немного над Офонькиным, - проговорил он, сочтя за лучшее
перевести разговор на другой предмет, и затем, подойдя к Офонькину и садясь
около него, отнесся к тому: - Василий Иванович, когда же вы дадите нам обед?
- Чего-с? - отозвался тот, как бы не поняв даже того, о чем его
спрашивали. Его очень заговорил граф Хвостиков, который с самого начала
обеда вцепился в него и все толковал ему выгоду предприятия, на которое он
не мог поймать Янсутского. Сын Израиля делал страшное усилие над своим
мозгом, чтобы понять, где тут выгода, и ничего, однако, не мог уразуметь из
слов графа.
- Когда ж вы нам обед дадите? - крикнул ему на ухо во все горло
Янсутский.
- Не дам никогда! - крикнул и с своей стороны громко Офонькин и немедля
же повернулся слушать графа Хвостикова.