ой; а он заместо того - прямо в кабак... напился там, идет
домой, во все горло дерет песни; только как подошел к нашему дому, и говорит
сам себе: "Кубанцев, цыц, не смей петь: тут твой благодетель живет и
хворает!.." Потом еще пуще того заорал песни и опять закричал на себя: "Цыц,
Кубанцев, не смей благодетеля обеспокоить!.." Усмирильщик какой - самого
себя!
Все улыбнулись. И Еспер Иваныч сначала тоже, слегка только
усмехнувшись, повторил: "Усмирильщик... себя!", а потом начал смеяться
больше и больше и наконец зарыдал.
- Ой, какой вы сегодня нехороший!.. Вот я у вас сейчас всех гостей
уведу!.. Ступайте-ка, ступайте от капризника этого, - проговорила Анна
Гавриловна.
Мари, Фатеева и Павел встали.
- Да, ступайте, - произнес им и Еспер Иваныч.
Они вышли в другую комнату.
Как ни поразил Павла вид Еспера Иваныча, но Мари заставила его забывать
все, и ее слегка приподнимающаяся грудь так и представлялась ему
беспрестанно.
Дамы сели; он тоже сел, но только несколько поодаль их. Они начали
разговаривать между собой.
- Я к тебе поутру еще послала записку, - начала Мари.
- Я бы сейчас и приехала, - отвечала Фатеева (голос ее был тих и
печален), - но мужа не было дома; надобно было подождать и его и экипаж; он
приехал, я и поехала.
- А в каком он расположении духа теперь? - спросила Мари.
- По обыкновению.
- Это нехорошо.
- Очень! - подтвердила Фатеева и вздохнула. - Получаешь ты письма из
Москвы? - спросила она, как бы затем, чтобы переменить разговор.
- О, maman мне пишет каждую неделю, - отвечала Мари.
- А из Коломны пишут? - спросила Фатеева, и на печальном лице ее
отразилась как бы легкая улыбка.
- Пишут, - отвечала Мари с вспыхнувшим взором.
Павла точно кинжалом ударило в сердце. К чему этот безличный вопрос и
безличный ответ? Он, кроме уж любви, начал чувствовать и мучения ревности.
Вошла Анна Гавриловна.
- Ну, гости дорогие, пожалуйте-ко в сад! Наш младенчик, может быть,
заснет, - сказала она. - В комнату бы вам к Марье Николаевне, но там ничего
не прибрано.
- У меня хаос еще совершенный, - подтвердила и та.
- В саду очень хорошо, - произнесла своим тихим голосом Фатеева.
- Угодно вам, mon cousin, идти с нами? - обратилась Мари с полуулыбкой
к Павлу.
- Если позволите! - отвечал тот, явно тонируя.
Все пошли.
В саду Фатеева и Мари, взявшись под руку, принялись ходить по высокой
траве, вовсе не замечая, что платья их беспрестанно зацепляются за высокий
чертополох и украшаются репейниковыми шишками. Между ними, видимо, начался
интересный для обеих разговор. Павел, по необходимости, уселся на довольно
отдаленной дерновой скамейке; тихая печаль начала снедать его душу. "Она
даже и не замечает меня!" - думал он и невольно прислушивался хоть и к
тихим, но долетавшим до него словам обеих дам. М-me Фатеева говорила: "Это
такой человек, что сегодня раскается, а завтра опять сделает то же!" Сначала
Мари только слушала ее, но потом и сама начала говорить. Из ее слов Павел
услышал: "Когда можно будет сделаться, тогда и сделается, а сказать теперь о
том не могу!" Словом, видно было, что у Мари и у Фатеевой был целый мир
своих тайн, в который они не хотели его пускать.
Дамы наконец находились, наговорились и подошли к нему.
- Pardon, cousin*, - сказала
домой, во все горло дерет песни; только как подошел к нашему дому, и говорит
сам себе: "Кубанцев, цыц, не смей петь: тут твой благодетель живет и
хворает!.." Потом еще пуще того заорал песни и опять закричал на себя: "Цыц,
Кубанцев, не смей благодетеля обеспокоить!.." Усмирильщик какой - самого
себя!
Все улыбнулись. И Еспер Иваныч сначала тоже, слегка только
усмехнувшись, повторил: "Усмирильщик... себя!", а потом начал смеяться
больше и больше и наконец зарыдал.
- Ой, какой вы сегодня нехороший!.. Вот я у вас сейчас всех гостей
уведу!.. Ступайте-ка, ступайте от капризника этого, - проговорила Анна
Гавриловна.
Мари, Фатеева и Павел встали.
- Да, ступайте, - произнес им и Еспер Иваныч.
Они вышли в другую комнату.
Как ни поразил Павла вид Еспера Иваныча, но Мари заставила его забывать
все, и ее слегка приподнимающаяся грудь так и представлялась ему
беспрестанно.
Дамы сели; он тоже сел, но только несколько поодаль их. Они начали
разговаривать между собой.
- Я к тебе поутру еще послала записку, - начала Мари.
- Я бы сейчас и приехала, - отвечала Фатеева (голос ее был тих и
печален), - но мужа не было дома; надобно было подождать и его и экипаж; он
приехал, я и поехала.
- А в каком он расположении духа теперь? - спросила Мари.
- По обыкновению.
- Это нехорошо.
- Очень! - подтвердила Фатеева и вздохнула. - Получаешь ты письма из
Москвы? - спросила она, как бы затем, чтобы переменить разговор.
- О, maman мне пишет каждую неделю, - отвечала Мари.
- А из Коломны пишут? - спросила Фатеева, и на печальном лице ее
отразилась как бы легкая улыбка.
- Пишут, - отвечала Мари с вспыхнувшим взором.
Павла точно кинжалом ударило в сердце. К чему этот безличный вопрос и
безличный ответ? Он, кроме уж любви, начал чувствовать и мучения ревности.
Вошла Анна Гавриловна.
- Ну, гости дорогие, пожалуйте-ко в сад! Наш младенчик, может быть,
заснет, - сказала она. - В комнату бы вам к Марье Николаевне, но там ничего
не прибрано.
- У меня хаос еще совершенный, - подтвердила и та.
- В саду очень хорошо, - произнесла своим тихим голосом Фатеева.
- Угодно вам, mon cousin, идти с нами? - обратилась Мари с полуулыбкой
к Павлу.
- Если позволите! - отвечал тот, явно тонируя.
Все пошли.
В саду Фатеева и Мари, взявшись под руку, принялись ходить по высокой
траве, вовсе не замечая, что платья их беспрестанно зацепляются за высокий
чертополох и украшаются репейниковыми шишками. Между ними, видимо, начался
интересный для обеих разговор. Павел, по необходимости, уселся на довольно
отдаленной дерновой скамейке; тихая печаль начала снедать его душу. "Она
даже и не замечает меня!" - думал он и невольно прислушивался хоть и к
тихим, но долетавшим до него словам обеих дам. М-me Фатеева говорила: "Это
такой человек, что сегодня раскается, а завтра опять сделает то же!" Сначала
Мари только слушала ее, но потом и сама начала говорить. Из ее слов Павел
услышал: "Когда можно будет сделаться, тогда и сделается, а сказать теперь о
том не могу!" Словом, видно было, что у Мари и у Фатеевой был целый мир
своих тайн, в который они не хотели его пускать.
Дамы наконец находились, наговорились и подошли к нему.
- Pardon, cousin*, - сказала