это хорошо! (нем.).
Последнее время он переменил тон англичанина на тон немца.
- Плавин, - сказал Павел, обращаясь к тому, - прежде вы были любителем
театра; мы покажем вам такое представление, какого вы, вероятно, никогда не
видывали. Начинайте, Петин!
- Это входят в церковь разные господа, - начал Петин и сначала
представил, как входит молодой офицер, подходит к самым местным иконам и
перед каждой из них перекрестится, поклонится и сделает ножкой, как будто бы
расшаркивается перед ротным командиром. Потом у него вошел ломаный франт,
ломался-ломался, смотрел в церкви в лорнет... И, наконец, входит молодой
чиновник во фраке; он молится очень прилично, ничего особенного из себя не
делает и только все что-то слегка дотрагивается до груди, близ галстука.
- Это он молит бога, чтоб тот дал ему Владимира на шею! - пояснил при
этом Петин всей публике.
Штука эта была выдумана и представлена прямо для Плавина; но тот опять,
кажется, ничего из этого не понял.
- Нет, это что, а вот что я представлю! - воскликнул Замин, нашедший,
вероятно, что штука приятеля была недостаточно пикантна. - Смотрите, -
кричал он, падая на пол, - это мужика секут, а он кричит: "Семен Петрович,
батюшка, батюшка!" - и при этом Замин повертывался на полу.
Все невольно захохотали, не исключая и Плавина. Клеопатра Петровна
конфузилась, краснела, но все-таки хохотала.
- Отлично, отлично! - кричал Павел.
Когда представление это кончилось, Плавин, взглянув на часы, начал
раскланиваться сначала с Клеопатрой Петровной, потом с Павлом и гостями.
- Уже? - сказал ему Вихров.
- Да, мне время, - отвечал Плавин и, отдав всем общий поклон, уехал.
- Ну, и черт с тобой! - произнес Павел, когда Плавин ушел. - Но каков,
однако, пролаза, - прибавил он, - на два дня приехал в Москву, успел уже
съездить к генерал-губернатору и получить от него приглашение на бал. У него
и маменька такая была, шлендой и звали; по всем важным господам таскалась,
вот и он наследовал от нее это милое свойство.
- Этот господин далеко уйдет, - сказал и Марьеновский.
- И еще бы дальше ушел, если бы в морской службе служил, - подхватил
Петин.
- Почему же? - спросил его Марьеновский.
- Потому что из него отличные бы два весла вышли, - отвечал фистулой
Петин.
Все захохотали.
Клеопатра Петровна, хотя и не возражала молодым людям, но в душе,
кажется, не была согласна с ними.
- Повторяю еще раз, черт с ним!.. - начал Павел. - Теперь дело вот в
чем-с. Клеопатра Петровна, садитесь рядом со мною: вы нам нужны более, чем
кто-либо!.. Пришла мне мысль - сыграть нам театр, хороший, настоящий, и мой
взгляд по сему предмету таков, чтобы взять для представления что-нибудь из
Шекспира; так как сего великого писателя хотя и играют на сцене, но актеры,
по их крайнему необразованию, исполняют его весьма плохо. Мочалов{282},
кроме уж своего таланта, тем и велик в "Гамлете", что он один понимает то,
что играет; тогда как другие... Боже ты мой! Короля, например, злодея и
интригана, представляют, как какого-то пошляка, говорящего фразы... Полония,
этого умного господина, но развращенного в придворной среде, являют шутом,
дураком... Ну, а мы, я полагаю, ансамблем можем взять. Каждый из нас,
разумеется, без должной привычки к сцене, но все-таки будет понимать то, что
он говорит.
Сказав это, Паве
Последнее время он переменил тон англичанина на тон немца.
- Плавин, - сказал Павел, обращаясь к тому, - прежде вы были любителем
театра; мы покажем вам такое представление, какого вы, вероятно, никогда не
видывали. Начинайте, Петин!
- Это входят в церковь разные господа, - начал Петин и сначала
представил, как входит молодой офицер, подходит к самым местным иконам и
перед каждой из них перекрестится, поклонится и сделает ножкой, как будто бы
расшаркивается перед ротным командиром. Потом у него вошел ломаный франт,
ломался-ломался, смотрел в церкви в лорнет... И, наконец, входит молодой
чиновник во фраке; он молится очень прилично, ничего особенного из себя не
делает и только все что-то слегка дотрагивается до груди, близ галстука.
- Это он молит бога, чтоб тот дал ему Владимира на шею! - пояснил при
этом Петин всей публике.
Штука эта была выдумана и представлена прямо для Плавина; но тот опять,
кажется, ничего из этого не понял.
- Нет, это что, а вот что я представлю! - воскликнул Замин, нашедший,
вероятно, что штука приятеля была недостаточно пикантна. - Смотрите, -
кричал он, падая на пол, - это мужика секут, а он кричит: "Семен Петрович,
батюшка, батюшка!" - и при этом Замин повертывался на полу.
Все невольно захохотали, не исключая и Плавина. Клеопатра Петровна
конфузилась, краснела, но все-таки хохотала.
- Отлично, отлично! - кричал Павел.
Когда представление это кончилось, Плавин, взглянув на часы, начал
раскланиваться сначала с Клеопатрой Петровной, потом с Павлом и гостями.
- Уже? - сказал ему Вихров.
- Да, мне время, - отвечал Плавин и, отдав всем общий поклон, уехал.
- Ну, и черт с тобой! - произнес Павел, когда Плавин ушел. - Но каков,
однако, пролаза, - прибавил он, - на два дня приехал в Москву, успел уже
съездить к генерал-губернатору и получить от него приглашение на бал. У него
и маменька такая была, шлендой и звали; по всем важным господам таскалась,
вот и он наследовал от нее это милое свойство.
- Этот господин далеко уйдет, - сказал и Марьеновский.
- И еще бы дальше ушел, если бы в морской службе служил, - подхватил
Петин.
- Почему же? - спросил его Марьеновский.
- Потому что из него отличные бы два весла вышли, - отвечал фистулой
Петин.
Все захохотали.
Клеопатра Петровна, хотя и не возражала молодым людям, но в душе,
кажется, не была согласна с ними.
- Повторяю еще раз, черт с ним!.. - начал Павел. - Теперь дело вот в
чем-с. Клеопатра Петровна, садитесь рядом со мною: вы нам нужны более, чем
кто-либо!.. Пришла мне мысль - сыграть нам театр, хороший, настоящий, и мой
взгляд по сему предмету таков, чтобы взять для представления что-нибудь из
Шекспира; так как сего великого писателя хотя и играют на сцене, но актеры,
по их крайнему необразованию, исполняют его весьма плохо. Мочалов{282},
кроме уж своего таланта, тем и велик в "Гамлете", что он один понимает то,
что играет; тогда как другие... Боже ты мой! Короля, например, злодея и
интригана, представляют, как какого-то пошляка, говорящего фразы... Полония,
этого умного господина, но развращенного в придворной среде, являют шутом,
дураком... Ну, а мы, я полагаю, ансамблем можем взять. Каждый из нас,
разумеется, без должной привычки к сцене, но все-таки будет понимать то, что
он говорит.
Сказав это, Паве