ец согласился, а вскоре затем и невеста дала слово. Свадьбу
назначили через две недели. В продолжение этого времени Анна Павловна так
изменилась и так похудела, что когда она стояла под венцом, многие ее не
узнавали. Мановский еще ни слова не говорил тестю о приданом и рассчитывал
на будущее время, как вдруг неожиданный случай расстроил все его планы:
имение Кронштейна, как лопнувшего откупщика, было конфисковано в казну, у
него осталось только шестьдесят заложенных душ. При этом известии с
Задор-Мановским сделалось что-то вроде удара; но он скрыл это от всех и
выздоровел и только с каждым днем начал хуже и хуже обращаться с женой.
Никакой покорностью, никаким вниманием не могла она угодить ему. Он
непрестанно сердился, кричал и бранил ее. Анна Павловна, никогда не любившая
мужа, начала к нему чувствовать страх и отвращение. Несмотря на все ее
старание уничтожить или по крайней мере скрыть это страшное чувство,
Мановский заметил, и это был последний удар, который навсегда уничтожил их
семейное спокойствие. Мановский вынужденным нашелся выйти в отставку и
уехать в свои Могилки. Живши в полку, посреди молодых офицеров, он боялся
измены жены, а кроме того, увезя несчастную жертву от родных, он получил
более возможности вымещать на ней свою ошибку и нелюбовь к себе. Сцены,
которые я вначале описал, повторялись каждодневно. Бедная женщина, не видя
ничего в будущем, отторгнутая в настоящем от всего, что ей было дорого,
сосредоточилась на прошедшем и с помощью мечтательного характера составила
из него целый мирок. Эльчанинов был на первом плане, он был ее брат, друг,
покровитель. В своем уединении, посреди хозяйственных забот, даже в минуты
брани и укоров мужа, она думала и мечтала об Эльчанинове. Она шептала ему
страстные речи, припоминала его голос, его наружность, пробегала в памяти
эти долгие беседы, на которых он так много и так прекрасно говорил о дружбе,
о любви. В бессонные ночи, которые проводила она постоянно, ей казалось, что
ее мечтательный друг стоял близ нее. Она жаловалась ему на судьбу свою,
рассказывала свои страдания, просила защиты и участия, и в то же время
какое-то тайное предчувствие говорило ей, что она рано или поздно встретит
этого человека, - и вдруг это предчувствие сбылось в самом деле. Я уж,
конечно, не в состоянии выразить того, что было с Анной Павловной в первые
минуты этого свидания. Ей сделалось весело, страшно и стыдно; тоска сдавила
ей сердце: ей хотелось плакать, у ней едва достало памяти, чтоб попросить
его отойти и прекратить разговор, который мог заставить обнаружить тайну
перед обществом, перед ним самим; но он не отходил, он желал говорить,
вызывал ее на откровенность. Что было делать? Не помня себя, она назначила
ему свидание и во все остальное время как бы лишилась сознания: во всем теле
ее был лихорадочный трепет, лицо горело, в глазах было темно, грудь тяжело
дышала; но и в этом состоянии она живо чувствовала присутствие милого
человека: не глядя на него, она знала, был ли он в комнате, или нет; не
слышавши, она слышала его голос и, как сомнамбула, кажется, чувствовала
каждое его движение. По приезде домой мысли ее стали мало-помалу приходить в
порядок. Она вспомнила о назначенном свидании и решилась не ходить на него,
решилась никуда не выезжать, чтоб только не встретиться с Эльчаниновым:
видетьс
назначили через две недели. В продолжение этого времени Анна Павловна так
изменилась и так похудела, что когда она стояла под венцом, многие ее не
узнавали. Мановский еще ни слова не говорил тестю о приданом и рассчитывал
на будущее время, как вдруг неожиданный случай расстроил все его планы:
имение Кронштейна, как лопнувшего откупщика, было конфисковано в казну, у
него осталось только шестьдесят заложенных душ. При этом известии с
Задор-Мановским сделалось что-то вроде удара; но он скрыл это от всех и
выздоровел и только с каждым днем начал хуже и хуже обращаться с женой.
Никакой покорностью, никаким вниманием не могла она угодить ему. Он
непрестанно сердился, кричал и бранил ее. Анна Павловна, никогда не любившая
мужа, начала к нему чувствовать страх и отвращение. Несмотря на все ее
старание уничтожить или по крайней мере скрыть это страшное чувство,
Мановский заметил, и это был последний удар, который навсегда уничтожил их
семейное спокойствие. Мановский вынужденным нашелся выйти в отставку и
уехать в свои Могилки. Живши в полку, посреди молодых офицеров, он боялся
измены жены, а кроме того, увезя несчастную жертву от родных, он получил
более возможности вымещать на ней свою ошибку и нелюбовь к себе. Сцены,
которые я вначале описал, повторялись каждодневно. Бедная женщина, не видя
ничего в будущем, отторгнутая в настоящем от всего, что ей было дорого,
сосредоточилась на прошедшем и с помощью мечтательного характера составила
из него целый мирок. Эльчанинов был на первом плане, он был ее брат, друг,
покровитель. В своем уединении, посреди хозяйственных забот, даже в минуты
брани и укоров мужа, она думала и мечтала об Эльчанинове. Она шептала ему
страстные речи, припоминала его голос, его наружность, пробегала в памяти
эти долгие беседы, на которых он так много и так прекрасно говорил о дружбе,
о любви. В бессонные ночи, которые проводила она постоянно, ей казалось, что
ее мечтательный друг стоял близ нее. Она жаловалась ему на судьбу свою,
рассказывала свои страдания, просила защиты и участия, и в то же время
какое-то тайное предчувствие говорило ей, что она рано или поздно встретит
этого человека, - и вдруг это предчувствие сбылось в самом деле. Я уж,
конечно, не в состоянии выразить того, что было с Анной Павловной в первые
минуты этого свидания. Ей сделалось весело, страшно и стыдно; тоска сдавила
ей сердце: ей хотелось плакать, у ней едва достало памяти, чтоб попросить
его отойти и прекратить разговор, который мог заставить обнаружить тайну
перед обществом, перед ним самим; но он не отходил, он желал говорить,
вызывал ее на откровенность. Что было делать? Не помня себя, она назначила
ему свидание и во все остальное время как бы лишилась сознания: во всем теле
ее был лихорадочный трепет, лицо горело, в глазах было темно, грудь тяжело
дышала; но и в этом состоянии она живо чувствовала присутствие милого
человека: не глядя на него, она знала, был ли он в комнате, или нет; не
слышавши, она слышала его голос и, как сомнамбула, кажется, чувствовала
каждое его движение. По приезде домой мысли ее стали мало-помалу приходить в
порядок. Она вспомнила о назначенном свидании и решилась не ходить на него,
решилась никуда не выезжать, чтоб только не встретиться с Эльчаниновым:
видетьс