эффектных выходок
и, невидимому, к обоюдному удовольствию героя и героини. А между тем чувство
женщины глубоко и несправедливо оскорблено; она обманута в лучших своих
верованиях; первое проявление жизни прихвачено морозом, и самая жизнь
оказывается надломленною. Зло, конечно, поправимое, но кому же его
поправить? Где у нас те люди, которые умели и хотели бы понять страдания
женщины и радикально излечить эти страдания любовью, ласкою, удовлетворением
той потребности деятельности, которая постоянно волнует мыслящую
человеческую личность? Если бы у нас было много таких людей, то во многих
отношениях жизнь наша пошла бы не так, как она идет теперь.
III
Из женских личностей, выведенных в романах г. Гончарова, только Ольга
Сергеевна Ильинская до некоторой степени заслуживает анализа. В доброе
старое время, когда литература считалась роскошью и забавою жизни, от автора
романа требовали только блестящего вымысла и разнообразия картин; самые
строгие ценители требовали от него нравственного поучения и совершенно
удовлетворялись его произведением, если оно изображало борьбу добра и зла и
выводило на сцену воплощения разных добродетелей и пороков; одни критики
требовали, чтобы непременно торжествовало добро; другие, более догадливые,
позволяли злу одерживать победу, но желали только, чтобы зло, подавленное
или торжествующее, было представлено в очень отвратительном виде, "во всей
наготе своего безобразия", как выражались с добродетельным негодованием эти
догадливые ценители. Для одних роман был источником благородной забавы,
пособием для успешного пищеварения, чем-нибудь вроде хорошей сигары, рюмки
ликера или коньяка! для других роман был нравоучением в лицах, и эти другие
смотрели на первых как на жалких умственных недорослей, как на людей пустых
и ничтожных. Эти другие, считавшие себя солью земли и светилами мира, очень
много толковали об идеалах и искали идеалов в романах, повестях и драмах.
Под именем идеала они разумели что-то очень высокое и хорошее; идеалом
человека они называли совокупление в одном вымышленном лице всевозможных
хороших качеств и добродетельных стремлений; чем больше таких качеств и
стремлений романист нанизывал на своего героя, тем ближе он подходил к
идеалу и тем больше похвал заслуживал он со стороны этих высокоразвитых
ценителей. Ценители эти хотели, чтобы читатель, закрывая книгу, мог сказать
с сердечным умилением: "Да! вот какие должны быть люди! Увы! зачем это я не
похож на этого героя и зачем это в моей супруге нет ни малейшего сходства с
изящною личностью этой героини?"
Доброе старое время, о котором я говорю, время Грандисонов и Кларисс,
для многих добродушных людей еще не миновалось и для многих никогда не
минует. До сих пор есть такие высоконравственные люди, которые смотрят на
литературу как на проповедь, возвышающую душу и очищающую нравственность;
есть и такие, которые видят в ней весьма позволительную забаву; есть даже и
такие, которые видят в ней источник всякого зла. Люди последней категории не
читают ничего, кроме календарей и деловых бумаг; но зато люди первых двух
категорий с наслаждением читают "Обломова"; людей, наслаждающихся чтением
романов после сытного обеда, нежит обаятельность языка и спокойствие
рассказа] сверх того, их радует и умиляет тщательная отделка мелочей; нужны
ли эти мелочи для по
и, невидимому, к обоюдному удовольствию героя и героини. А между тем чувство
женщины глубоко и несправедливо оскорблено; она обманута в лучших своих
верованиях; первое проявление жизни прихвачено морозом, и самая жизнь
оказывается надломленною. Зло, конечно, поправимое, но кому же его
поправить? Где у нас те люди, которые умели и хотели бы понять страдания
женщины и радикально излечить эти страдания любовью, ласкою, удовлетворением
той потребности деятельности, которая постоянно волнует мыслящую
человеческую личность? Если бы у нас было много таких людей, то во многих
отношениях жизнь наша пошла бы не так, как она идет теперь.
III
Из женских личностей, выведенных в романах г. Гончарова, только Ольга
Сергеевна Ильинская до некоторой степени заслуживает анализа. В доброе
старое время, когда литература считалась роскошью и забавою жизни, от автора
романа требовали только блестящего вымысла и разнообразия картин; самые
строгие ценители требовали от него нравственного поучения и совершенно
удовлетворялись его произведением, если оно изображало борьбу добра и зла и
выводило на сцену воплощения разных добродетелей и пороков; одни критики
требовали, чтобы непременно торжествовало добро; другие, более догадливые,
позволяли злу одерживать победу, но желали только, чтобы зло, подавленное
или торжествующее, было представлено в очень отвратительном виде, "во всей
наготе своего безобразия", как выражались с добродетельным негодованием эти
догадливые ценители. Для одних роман был источником благородной забавы,
пособием для успешного пищеварения, чем-нибудь вроде хорошей сигары, рюмки
ликера или коньяка! для других роман был нравоучением в лицах, и эти другие
смотрели на первых как на жалких умственных недорослей, как на людей пустых
и ничтожных. Эти другие, считавшие себя солью земли и светилами мира, очень
много толковали об идеалах и искали идеалов в романах, повестях и драмах.
Под именем идеала они разумели что-то очень высокое и хорошее; идеалом
человека они называли совокупление в одном вымышленном лице всевозможных
хороших качеств и добродетельных стремлений; чем больше таких качеств и
стремлений романист нанизывал на своего героя, тем ближе он подходил к
идеалу и тем больше похвал заслуживал он со стороны этих высокоразвитых
ценителей. Ценители эти хотели, чтобы читатель, закрывая книгу, мог сказать
с сердечным умилением: "Да! вот какие должны быть люди! Увы! зачем это я не
похож на этого героя и зачем это в моей супруге нет ни малейшего сходства с
изящною личностью этой героини?"
Доброе старое время, о котором я говорю, время Грандисонов и Кларисс,
для многих добродушных людей еще не миновалось и для многих никогда не
минует. До сих пор есть такие высоконравственные люди, которые смотрят на
литературу как на проповедь, возвышающую душу и очищающую нравственность;
есть и такие, которые видят в ней весьма позволительную забаву; есть даже и
такие, которые видят в ней источник всякого зла. Люди последней категории не
читают ничего, кроме календарей и деловых бумаг; но зато люди первых двух
категорий с наслаждением читают "Обломова"; людей, наслаждающихся чтением
романов после сытного обеда, нежит обаятельность языка и спокойствие
рассказа] сверх того, их радует и умиляет тщательная отделка мелочей; нужны
ли эти мелочи для по