ся так
часто и с такою любовью к этой заунывной, трогательной стороне народной
жизни, состоящей из длинного ряда однообразных трудов, крупных и мелких
лишений. Притом замечу, что только незнание русского человека и человека
вообще может решить так смело и голословно, что обыденная жизнь простолюдина
сама по себе бесцветна и пуста. Народ ближе нас стоит к природе и смотрит на
окружающий его мир яснее, чем мы, потому что взгляд его не омрачен
предубеждениями и ложными понятиями нашей жизни. Но потому-то нам и трудно
наблюдать и анализировать внутреннюю сторону народной жизни. Мы обыкновенно
подступаем к ней с предвзятыми идеями и даем свой собственный, произвольный
смысл действительным явлениям. Кто, например, понял и верно выразил
отношения крестьянина к любимой им женщине? Изображая отношения между
влюбленными, наши романисты большею частью рисовали нам сцены, созданные
воображением, сцены, за верность которых не поручится ни сам автор, ни
внутреннее чутье читателя. "Свидание", описанное в "Записках охотника"
Тургенева, составляет в ряду подобных сцен редкое исключение, но при этом не
должно упускать из виду обстоятельство, которое. придает всей сцене живой и
своеобразный колорит. Тургенев выставляет контраст между девственною, свежею
душою молодой крестьянки и засушенною и пошлою натурою лакея, любимца
барина. Внешнее положение действующих лиц само по себе так характеристично,
что оно совершенно овладевает вниманием читателя и совершенно выкупает в его
глазах недостаток анализа самого чувства. Семейные отношения точно так же
были недоступны правильному наблюдению наших писателей; мы знаем, что отец -
хозяин в доме, что муж распоряжается с женою деспотически, что жена считает
такой порядок вещей естественным и законным, что взрослые дети ходят в
страхе, перед стариком отцом; но все эти сведения очень похожи на приметы,
выставляемые в паспортах и отпускных билетах; живое явление жизни трудно
исчерпать описанием; его надо прочувствовать и пережить на самом себе; если
бы какой-нибудь путешественник, проживший лет десять в Парагвае или на
Сандвичевых островах, написал роман из тамошних нравов, мы, вероятно, с
большим любопытством остановились бы на описании местных обычаев, обрядов,
образа жизни, быта и предрассудков, но в то же время имели бы полное право
усомниться в жизненной верности и полноте выведенных характеров и
изображенных личностей. А между тем, читая романы из народного быта, публика
наша думает, что имеет дело с действительной народной жизнью. Спрашивается:
разве различие между каким-нибудь парагвайцем и европейским туристом
значительно больше того различия, которое существует между русским
простолюдином и русским писателем? Разве между простолюдином и писателем
есть какая-нибудь связь, кроме единства языка и места рождения? Разве
отношения простолюдина к писателю искреннее, задушевнее и ближе отношений
парагвайца к заезжему европейцу? Мы любим народ или по крайней мере
воображаем себе, что любим, потому что мудрено действительно любить того,
кого мы почти не знаем, но народ не любит нас и не верит нам. Мы для него до
сих пор ровно ничего не сделали, мы его трудами жили в течение столетий, и
он это помнит тою самою памятью, которая до сих пор хранит в народной песне
воспоминания о Дунае-реке и о Владимире-Красном солнышке. К
часто и с такою любовью к этой заунывной, трогательной стороне народной
жизни, состоящей из длинного ряда однообразных трудов, крупных и мелких
лишений. Притом замечу, что только незнание русского человека и человека
вообще может решить так смело и голословно, что обыденная жизнь простолюдина
сама по себе бесцветна и пуста. Народ ближе нас стоит к природе и смотрит на
окружающий его мир яснее, чем мы, потому что взгляд его не омрачен
предубеждениями и ложными понятиями нашей жизни. Но потому-то нам и трудно
наблюдать и анализировать внутреннюю сторону народной жизни. Мы обыкновенно
подступаем к ней с предвзятыми идеями и даем свой собственный, произвольный
смысл действительным явлениям. Кто, например, понял и верно выразил
отношения крестьянина к любимой им женщине? Изображая отношения между
влюбленными, наши романисты большею частью рисовали нам сцены, созданные
воображением, сцены, за верность которых не поручится ни сам автор, ни
внутреннее чутье читателя. "Свидание", описанное в "Записках охотника"
Тургенева, составляет в ряду подобных сцен редкое исключение, но при этом не
должно упускать из виду обстоятельство, которое. придает всей сцене живой и
своеобразный колорит. Тургенев выставляет контраст между девственною, свежею
душою молодой крестьянки и засушенною и пошлою натурою лакея, любимца
барина. Внешнее положение действующих лиц само по себе так характеристично,
что оно совершенно овладевает вниманием читателя и совершенно выкупает в его
глазах недостаток анализа самого чувства. Семейные отношения точно так же
были недоступны правильному наблюдению наших писателей; мы знаем, что отец -
хозяин в доме, что муж распоряжается с женою деспотически, что жена считает
такой порядок вещей естественным и законным, что взрослые дети ходят в
страхе, перед стариком отцом; но все эти сведения очень похожи на приметы,
выставляемые в паспортах и отпускных билетах; живое явление жизни трудно
исчерпать описанием; его надо прочувствовать и пережить на самом себе; если
бы какой-нибудь путешественник, проживший лет десять в Парагвае или на
Сандвичевых островах, написал роман из тамошних нравов, мы, вероятно, с
большим любопытством остановились бы на описании местных обычаев, обрядов,
образа жизни, быта и предрассудков, но в то же время имели бы полное право
усомниться в жизненной верности и полноте выведенных характеров и
изображенных личностей. А между тем, читая романы из народного быта, публика
наша думает, что имеет дело с действительной народной жизнью. Спрашивается:
разве различие между каким-нибудь парагвайцем и европейским туристом
значительно больше того различия, которое существует между русским
простолюдином и русским писателем? Разве между простолюдином и писателем
есть какая-нибудь связь, кроме единства языка и места рождения? Разве
отношения простолюдина к писателю искреннее, задушевнее и ближе отношений
парагвайца к заезжему европейцу? Мы любим народ или по крайней мере
воображаем себе, что любим, потому что мудрено действительно любить того,
кого мы почти не знаем, но народ не любит нас и не верит нам. Мы для него до
сих пор ровно ничего не сделали, мы его трудами жили в течение столетий, и
он это помнит тою самою памятью, которая до сих пор хранит в народной песне
воспоминания о Дунае-реке и о Владимире-Красном солнышке. К