ром - мы принимаем на себя тяжелую ответственность за
свою нацию. И если жалко видеть отдельное лицо, испорченное ложным
воспитанием, то с каким же чувством мы должны смотреть на умственный разврат
всего народа? К сожалению, мы редко задумываемся над этим вопросом и,
облачаясь в сан воспитателя его, оказываем ему услугу, подобную той, какую в
басне Крылова оказал медведь спавшему пустыннику. Говоря вообще, мы плохо
понимаем требования народной жизни, хотя и много кричим на эту тему.
Теоретики, фразеры, реформаторы с высоты величия отвлеченной мысли,
доктринеры, фанатики, готовые умереть на словах за честь своего знамени,
энтузиасты, крикуны и махатели руками расплодились неимоверно в нашем
рассыропленном обществе. Предприятия возникают и лопаются; теории в один
день создаются и распадаются; все как будто заняты, а дело двигается
медленно вперед. Мы никогда не отличались особенной энергией, но теперь на
всех заметна апатия, лихорадочные порывы и вслед за ними какая-то
нравственная усталость и беспощадное равнодушие. Первое препятствие
охлаждает нас, первая неудача отбрасывает наши силы в совершенное
бездействие. Притом мы давно привыкли думать, что великие дела можно делать
посредством маленьких людей, между тем для добросовестного выполнения и
маленького дела нужен если не великий, то хороший человек. Мы эту истину
ценим мало; и я уверен, что, остановив на улице тридцать встречных н
предложив им быть воспитателями народа, мы получим отказ разве от одного:
все прочие точно так же возьмутся за этот труд, как они взялись бы за
переписывание бумаг. Это признак совершенного непонимания общественных
интересов и крайнего презрения к ним.
Встречаясь с слабыми и бледными попытками провести в народное сознание
несколько светлых мыслей, я прежде всего считаю нужным выяснить до некоторой
степени те формы, в которых вообще может и должна проявиться пропаганда. И
педагог, и поэт, и учитель, и профессор - пропагандисты, которых влияние,
конечно, обусловливается их личными свойствами в достоинствами; но между
пропагандою поэта и педагога нельзя не заметить существенной разницы. Поэт
не видит перед собою публики и не рассчитывает на нее, не взвешивает каждое
слово и не предлагает себе на каждом шагу вопроса: какое впечатление
произведу я на современное общество. Создавая но внутренней необходимости,
выделяя из себя то, что накопилось и накипело в груди, он весь занят своим
предметом, весь живет в мире вызванных им образов и, кроме этих образов, в
минуту творчества не видит ничего, да и не должен ничего видеть. Связь между
поэтом и обществом неизбежна, но она существует помимо воли поэта, и поэт не
делает, да и не должен делать ни шагу, чтобы скрепить или ослабить эту
связь. Связь эта основана на том, что поэт переживает е современниками и
горе, и радость, и надежды, и опасения, и моменты юношеской веры, и годы
мучительных сомнений и тяжкого раздумья. Он переживает все это вместе с
нами, но чувствует живее нас, оттого наша неясная грусть или тревожная, но
еще не сознанная в почти беспричинная радость в созданиях поэта принимают
плоть и кровь; оттого-то поэт учит нас, не говоря нам ничего нового.
В пропаганде педагога, напротив того, все соображено, размерено и
клонится к пользе воспитываемой личности. Его пропаг
свою нацию. И если жалко видеть отдельное лицо, испорченное ложным
воспитанием, то с каким же чувством мы должны смотреть на умственный разврат
всего народа? К сожалению, мы редко задумываемся над этим вопросом и,
облачаясь в сан воспитателя его, оказываем ему услугу, подобную той, какую в
басне Крылова оказал медведь спавшему пустыннику. Говоря вообще, мы плохо
понимаем требования народной жизни, хотя и много кричим на эту тему.
Теоретики, фразеры, реформаторы с высоты величия отвлеченной мысли,
доктринеры, фанатики, готовые умереть на словах за честь своего знамени,
энтузиасты, крикуны и махатели руками расплодились неимоверно в нашем
рассыропленном обществе. Предприятия возникают и лопаются; теории в один
день создаются и распадаются; все как будто заняты, а дело двигается
медленно вперед. Мы никогда не отличались особенной энергией, но теперь на
всех заметна апатия, лихорадочные порывы и вслед за ними какая-то
нравственная усталость и беспощадное равнодушие. Первое препятствие
охлаждает нас, первая неудача отбрасывает наши силы в совершенное
бездействие. Притом мы давно привыкли думать, что великие дела можно делать
посредством маленьких людей, между тем для добросовестного выполнения и
маленького дела нужен если не великий, то хороший человек. Мы эту истину
ценим мало; и я уверен, что, остановив на улице тридцать встречных н
предложив им быть воспитателями народа, мы получим отказ разве от одного:
все прочие точно так же возьмутся за этот труд, как они взялись бы за
переписывание бумаг. Это признак совершенного непонимания общественных
интересов и крайнего презрения к ним.
Встречаясь с слабыми и бледными попытками провести в народное сознание
несколько светлых мыслей, я прежде всего считаю нужным выяснить до некоторой
степени те формы, в которых вообще может и должна проявиться пропаганда. И
педагог, и поэт, и учитель, и профессор - пропагандисты, которых влияние,
конечно, обусловливается их личными свойствами в достоинствами; но между
пропагандою поэта и педагога нельзя не заметить существенной разницы. Поэт
не видит перед собою публики и не рассчитывает на нее, не взвешивает каждое
слово и не предлагает себе на каждом шагу вопроса: какое впечатление
произведу я на современное общество. Создавая но внутренней необходимости,
выделяя из себя то, что накопилось и накипело в груди, он весь занят своим
предметом, весь живет в мире вызванных им образов и, кроме этих образов, в
минуту творчества не видит ничего, да и не должен ничего видеть. Связь между
поэтом и обществом неизбежна, но она существует помимо воли поэта, и поэт не
делает, да и не должен делать ни шагу, чтобы скрепить или ослабить эту
связь. Связь эта основана на том, что поэт переживает е современниками и
горе, и радость, и надежды, и опасения, и моменты юношеской веры, и годы
мучительных сомнений и тяжкого раздумья. Он переживает все это вместе с
нами, но чувствует живее нас, оттого наша неясная грусть или тревожная, но
еще не сознанная в почти беспричинная радость в созданиях поэта принимают
плоть и кровь; оттого-то поэт учит нас, не говоря нам ничего нового.
В пропаганде педагога, напротив того, все соображено, размерено и
клонится к пользе воспитываемой личности. Его пропаг