целиком перенесенных им из жизни
на страницы книг, где с.ни продолжают жить, как и в действительности. Так
пересаживают растения с комом плодородной земли, чтобы они не завяли.
Одним из первых выражений купринского "жизне-ведения" была его
маленькая книга "Киевские типы", Она похожа на блестяще выполненный молодым
писателем литературный этюд.
Это - галерея киевских обывателей (в Киеве обывательщина носила
своеобразный, несколько западный характер) и темных пронырливых людей - от
студен-тов-"белоподкладоч.ников" до шулеров.
Нужно было обладать превосходной проницательностью, чтобы так
безошибочно вникнуть в душевный - мир разнообразнейших людей, как это сделал
Куприн в своих "Киевских типах".
Я не буду подробно рассказывать здесь биографию Куприна. Вся его жизнь
- в его повестях и рассказах. Полнее, чем сам Куприн, никто об этом,
конечно, не скажет. К тому же Куприн писал, что "лишнее для читателя
путаться в мелочах жизни писателей, ибо это любопытство вредно, мелочно и
пошло". Поэтому я ограничусь лишь самыми важными событиями из его жизни.
Отец умер рано. С тех пор у мальчика началась сиротская жизнь с
беспомощной матерью, жизнь без маленьких радостей, но с большими обидами и
нуждой. С необыкновенной едкостью и горечью Куприн рассказал об этой
сиротской жизни в рассказе "Река жизни":
"Моя мать... рано овдовела, и мои первые детские впечатления неразрывны
со скитанием по чужим домам, клянченьем, подобострастными улыбками, мелкими,
но нестерпимыми обидами, угодливостью, слезливыми, жалкими гримасами, с
этими подлыми мучительными словами: кусочек, капелька, чашечка чайку... Меня
заставляли целовать ручки у благодетелей, - у мужчин и у женщин. Мать
уверяла, что я не люблю того-то и того-то лакомого блюда, лгала, что у меня
золотуха, потому что знала, что от этого хозяйским детям останется больше и
что хозяевам это будет приятно. Прислуга втихомолку издевалась над нами:
дразнила меня горбатым, потому что я в детстве держался сутуловато, а мою
мать называли при мне приживалкой и салопницей... Я ненавидел этих
благодетелей, глядевших на меня, как на неодушевленный предмет, сонно,
лениво, и снисходительно совавших мне руку в рот для поцелуя, и я ненавидел
и боялся их, как теперь ненавижу и боюсь всех определенных, самодовольных,
шаблонных, трезвых людей, знающих все наперед".
Мать Куприна устроилась во вдовий дом в Москве на Кудринской площади.
Мальчик первое время жил там вместе с матерью, потом его перевели в
сиротский пансион.
В нашей дореволюционной литературе мало писали о "богоугодных
заведениях" - о сиротских и вдовьих домах и убежищах для престарелых.
Унижение человека было доведено в этих заведениях до степени искусства.
Нужно было впасть в полное отчаяние, чтобы добиваться приема в эти дома,
откуда не было другого выхода, кроме как в больницу или на кладбище.
Куприн с необыкновенной точностью описал жизнь этих заведений в
рассказах "Беглецы", "Святая ложь", "На покое". Он, пожалуй, первый из наших
писателей безбоязненно прикоснулся к теме людей, вышвырнутых за
ненадобностью из жизни. Он писал об этом с какой-то пронзительной жалостью.
Но у Куприна было доброе сердце. Иногда он сам не выдерживал
беспросветного горя, о котором писал, и старался смягчить суд
на страницы книг, где с.ни продолжают жить, как и в действительности. Так
пересаживают растения с комом плодородной земли, чтобы они не завяли.
Одним из первых выражений купринского "жизне-ведения" была его
маленькая книга "Киевские типы", Она похожа на блестяще выполненный молодым
писателем литературный этюд.
Это - галерея киевских обывателей (в Киеве обывательщина носила
своеобразный, несколько западный характер) и темных пронырливых людей - от
студен-тов-"белоподкладоч.ников" до шулеров.
Нужно было обладать превосходной проницательностью, чтобы так
безошибочно вникнуть в душевный - мир разнообразнейших людей, как это сделал
Куприн в своих "Киевских типах".
Я не буду подробно рассказывать здесь биографию Куприна. Вся его жизнь
- в его повестях и рассказах. Полнее, чем сам Куприн, никто об этом,
конечно, не скажет. К тому же Куприн писал, что "лишнее для читателя
путаться в мелочах жизни писателей, ибо это любопытство вредно, мелочно и
пошло". Поэтому я ограничусь лишь самыми важными событиями из его жизни.
Отец умер рано. С тех пор у мальчика началась сиротская жизнь с
беспомощной матерью, жизнь без маленьких радостей, но с большими обидами и
нуждой. С необыкновенной едкостью и горечью Куприн рассказал об этой
сиротской жизни в рассказе "Река жизни":
"Моя мать... рано овдовела, и мои первые детские впечатления неразрывны
со скитанием по чужим домам, клянченьем, подобострастными улыбками, мелкими,
но нестерпимыми обидами, угодливостью, слезливыми, жалкими гримасами, с
этими подлыми мучительными словами: кусочек, капелька, чашечка чайку... Меня
заставляли целовать ручки у благодетелей, - у мужчин и у женщин. Мать
уверяла, что я не люблю того-то и того-то лакомого блюда, лгала, что у меня
золотуха, потому что знала, что от этого хозяйским детям останется больше и
что хозяевам это будет приятно. Прислуга втихомолку издевалась над нами:
дразнила меня горбатым, потому что я в детстве держался сутуловато, а мою
мать называли при мне приживалкой и салопницей... Я ненавидел этих
благодетелей, глядевших на меня, как на неодушевленный предмет, сонно,
лениво, и снисходительно совавших мне руку в рот для поцелуя, и я ненавидел
и боялся их, как теперь ненавижу и боюсь всех определенных, самодовольных,
шаблонных, трезвых людей, знающих все наперед".
Мать Куприна устроилась во вдовий дом в Москве на Кудринской площади.
Мальчик первое время жил там вместе с матерью, потом его перевели в
сиротский пансион.
В нашей дореволюционной литературе мало писали о "богоугодных
заведениях" - о сиротских и вдовьих домах и убежищах для престарелых.
Унижение человека было доведено в этих заведениях до степени искусства.
Нужно было впасть в полное отчаяние, чтобы добиваться приема в эти дома,
откуда не было другого выхода, кроме как в больницу или на кладбище.
Куприн с необыкновенной точностью описал жизнь этих заведений в
рассказах "Беглецы", "Святая ложь", "На покое". Он, пожалуй, первый из наших
писателей безбоязненно прикоснулся к теме людей, вышвырнутых за
ненадобностью из жизни. Он писал об этом с какой-то пронзительной жалостью.
Но у Куприна было доброе сердце. Иногда он сам не выдерживал
беспросветного горя, о котором писал, и старался смягчить суд