Куприн писал о посетителях "Гамбринуга", что все это были матросы,
рыбаки, кочегары, портовые воры, машинисты, рабочие, лодочники, грузчики,
водолазы, контрабандисты - люди молодые, здоровые, пропитанные крепким
запахом моря и рыбы. Они-то и шли сейчас за гробом Сашки Музыканта. Но от
прежней молодости и задора ничего уже не осталось. "Жизнь погнула!" -
говорили старые морские люди. Что от нее сохранилось? Надсадный кашель,
обкуренные седые усы да опухшие суставы на руках с узловатыми синими венами.
Да и то сказать - жизнь не обдуришь? Жизнь надо выдюжить, как десятипудовый
тюк - донести до трюма и скинуть. Вот и скинули, а отдохновения все равно
нету, - не тот возраст! Вот и Сашка лежит в гробу белый, сухой, как та
обезьянка.
Я слушал эти разговоры в толпе, но их горечь не доходила до меня. Я был
тогда молод, революция гремела вокруг, события смывали друг др^га с такой
быстротой, что некогда было как следует в них разобраться.
Ко мне подошел репортер Ловенгард - седобородый нищий старик с большими
детскими глазами.
Ловенгард, как шутили молодые непочтительные репортеры, картавил на все
буквы, и потому его не всегда можно было сразу понять. К тому же Ловенгард
любил говорить несколько выспренне.
- Я первый, - сказал он мне, - привел Александра Ивановича Куприна в
"Гамбринус". Он сидел, курил, пил пиво и смеялся - и вдруг через год вышел
этот рассказ! Я плакал над ним, молодой человек. Это - шедевр любви к людям,
жемчужина среди житейского мусора.
Он был прав, Ловенгард. Я не знал, что он был знаком с Куприным, но с
тех пор мне всегда казалось, что Куприн просто не успел написать о самом
Ловен-гарде.
Это был подлинный купринский персонаж. Единственной страстью этого
одинокого старика был одесский порт. В редакциях газет ему предлагали любую
выгодную работу, но он от всего упорно отказывался и оставлял за собой
только порт.
С утра до вечера, в любое время года и в любую погоду, он медленно
обходил все гавани и все причалы - неимоверно худой и торжественный, как
Дон-Кихот, опираясь вместо рыцарского копья на толстую палку.
Он подымался на все пароходы и, как "капитан порта", в известном
рассказе Грина, опрашивал моряков о подробностях рейса. Он в совершенстве
говорил на нескольких языках, даже на новогреческом. С изысканной
вежливостью он беседовал с капитанами и с отпетыми портовыми босяками и,
разговаривая, снимал перед всеми старую шляпу.
В порту его прозвали "Летописцем". Несмотря на нелепость его
старомодной фигуры среди буйного и ядовитого ьа язык населения гаваней, его
никогда не трогали и не давали в обиду. Это был своего рода Сашка Музыкант
для моряков.
Мне кажется, что Ловенгард очень просто, даже слишком просто сказал о
том главном, что характерно для Куприна - о его любви к человеку и его
человечности.
Любовь Куприна к человеку проступает ясным подтекстом почти во всех его
повестях и рассказах, несмотря на разнообразие их тем и сюжетов. Она лежит в
основе таких разных произведений, как "Олеся" и "Анафема", "Чудесный доктор"
и "Листригоны".
Прямо, в открытую, Куприн говорит о любви к человеку не так уж часто.
Но каждым своим рассказом он призывает к человечности.
Он повсюду искал ту силу, что могла бы поднять человека до состояния
внутреннего совершенства и дать ему счастье. В поисках
рыбаки, кочегары, портовые воры, машинисты, рабочие, лодочники, грузчики,
водолазы, контрабандисты - люди молодые, здоровые, пропитанные крепким
запахом моря и рыбы. Они-то и шли сейчас за гробом Сашки Музыканта. Но от
прежней молодости и задора ничего уже не осталось. "Жизнь погнула!" -
говорили старые морские люди. Что от нее сохранилось? Надсадный кашель,
обкуренные седые усы да опухшие суставы на руках с узловатыми синими венами.
Да и то сказать - жизнь не обдуришь? Жизнь надо выдюжить, как десятипудовый
тюк - донести до трюма и скинуть. Вот и скинули, а отдохновения все равно
нету, - не тот возраст! Вот и Сашка лежит в гробу белый, сухой, как та
обезьянка.
Я слушал эти разговоры в толпе, но их горечь не доходила до меня. Я был
тогда молод, революция гремела вокруг, события смывали друг др^га с такой
быстротой, что некогда было как следует в них разобраться.
Ко мне подошел репортер Ловенгард - седобородый нищий старик с большими
детскими глазами.
Ловенгард, как шутили молодые непочтительные репортеры, картавил на все
буквы, и потому его не всегда можно было сразу понять. К тому же Ловенгард
любил говорить несколько выспренне.
- Я первый, - сказал он мне, - привел Александра Ивановича Куприна в
"Гамбринус". Он сидел, курил, пил пиво и смеялся - и вдруг через год вышел
этот рассказ! Я плакал над ним, молодой человек. Это - шедевр любви к людям,
жемчужина среди житейского мусора.
Он был прав, Ловенгард. Я не знал, что он был знаком с Куприным, но с
тех пор мне всегда казалось, что Куприн просто не успел написать о самом
Ловен-гарде.
Это был подлинный купринский персонаж. Единственной страстью этого
одинокого старика был одесский порт. В редакциях газет ему предлагали любую
выгодную работу, но он от всего упорно отказывался и оставлял за собой
только порт.
С утра до вечера, в любое время года и в любую погоду, он медленно
обходил все гавани и все причалы - неимоверно худой и торжественный, как
Дон-Кихот, опираясь вместо рыцарского копья на толстую палку.
Он подымался на все пароходы и, как "капитан порта", в известном
рассказе Грина, опрашивал моряков о подробностях рейса. Он в совершенстве
говорил на нескольких языках, даже на новогреческом. С изысканной
вежливостью он беседовал с капитанами и с отпетыми портовыми босяками и,
разговаривая, снимал перед всеми старую шляпу.
В порту его прозвали "Летописцем". Несмотря на нелепость его
старомодной фигуры среди буйного и ядовитого ьа язык населения гаваней, его
никогда не трогали и не давали в обиду. Это был своего рода Сашка Музыкант
для моряков.
Мне кажется, что Ловенгард очень просто, даже слишком просто сказал о
том главном, что характерно для Куприна - о его любви к человеку и его
человечности.
Любовь Куприна к человеку проступает ясным подтекстом почти во всех его
повестях и рассказах, несмотря на разнообразие их тем и сюжетов. Она лежит в
основе таких разных произведений, как "Олеся" и "Анафема", "Чудесный доктор"
и "Листригоны".
Прямо, в открытую, Куприн говорит о любви к человеку не так уж часто.
Но каждым своим рассказом он призывает к человечности.
Он повсюду искал ту силу, что могла бы поднять человека до состояния
внутреннего совершенства и дать ему счастье. В поисках