о там шпак".
Они начисто оторваны от народа. Они варятся в грязноватом и нудном
быту. Их сознательно превратили в касту с ее спесью, с ее ни на чем не
основанном представлении о своей исключительной роли в жизни страны, о
"чести мундира".
Лучше всего об этом сказал Куприн словами одного из героев "Поединка",
талантливого и спившегося офицера, доморощенного ницшеанца Назанского:
"Подумайте вы о нас, несчастных армеутах, об армейской пехоте, об этом
главном ядре славного и храброго русского войска. Ведь все это заваль,
рвань, отбросы... убоявшиеся премудрости гимназисты, реалисты, даже
неокончившие семинаристы. Я вам приведу в пример наш полк. Кто у нас служит
хорошо и долго? Бедняки, обремененные семьями, нищие, готовые на всякую
уступку, на всякую жестокость, даже на убийство, на воровство солдатских
копеек, и все это из-за своего горшка щей. Ему приказывают: "Стреляй!", и он
стреляет, - кого, за что? Может быть, понапрасну? Ему все равно, он не
рассуждает. Он знает, что дома пищат его замурзанные, рахитические дети, и
он бессмысленно, как дятел, выпуча глаза, долбит одно слово: "Присяга!" Все,
что есть талантливого, способного, - спивается. У нас семьдесят пять
процентов офицерского состава больны сифилисом.
...Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем
громаднее было насилие, тем кровавее будет расправа. И я глубоко, я твердо
уверен, что настанет время, когда нас (офицеров.-К. П.)... станут стыдиться
женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты. И это будет не за то, что
мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за то, что нам,
во имя чести мундира, проходило безнаказанным оскорбление женщин, и не за
то, что мы, опьянев, рубили в кабаках в окрошку всякого встречного и
поперечного. Конечно, и за то и за это, но есть у нас более страшная и уже
теперь непоправимая вина. Это то, что мы - слепы и глухи ко всему. Давно уже
где-то вдали от наших грязных, вонючих стоянок совершается огромная, новая,
светозарная жизнь. Появились новые, смелые, гордые люди, загораются в умах
пламенные свободные мысли... А мы, надувшись, как индейские петухи, только
хлопаем глазами и надменно болбочем: "Что? Где? Молчать! Бунт! Застрелю!" И
вот этого-то индюшечьего презрения к свободе человеческого духа нам не
простят - во веки веков!"
О сирой солдатской доле Куприн говорит с такой же жестокой еилой, как и
об офицерстве.
Мучительная сцена разговора Ромашова с замордованным, обезумевшим от
побоев солдатом Хлебниковым, пытавшимся броситься под поезд, принадлежит к
одной из лучших сцен в русской литературе. Ее невозможно читать без глубокой
внутренней дрожи.
В том же ряду, как и "Поединок", стоят военные рассказы Куприна:
"Ночная смена", "Поход" и "Дознание".
Значительно позднее "Поединка" Куприн написал превосходный и отточенный
рассказ о японском шпионе - "Штабс-капитан Рыбников".
В рассказе великолепно выписан японский шпион, в какой-то мере
напоминающий гоголевского капитана Копейкина. Это был, пишет Куприн,
"настоящий тип госпитальной военно-канцелярской или интендантской крысы".
Шпион долго и безнаказанно работал только из-за разгильдяйства властей и
благодушия и непомерной лени русских интеллигентов.
"Поединок" стал одной из революционных вех в России. Недаром, когда
Куприн читал "П
Они начисто оторваны от народа. Они варятся в грязноватом и нудном
быту. Их сознательно превратили в касту с ее спесью, с ее ни на чем не
основанном представлении о своей исключительной роли в жизни страны, о
"чести мундира".
Лучше всего об этом сказал Куприн словами одного из героев "Поединка",
талантливого и спившегося офицера, доморощенного ницшеанца Назанского:
"Подумайте вы о нас, несчастных армеутах, об армейской пехоте, об этом
главном ядре славного и храброго русского войска. Ведь все это заваль,
рвань, отбросы... убоявшиеся премудрости гимназисты, реалисты, даже
неокончившие семинаристы. Я вам приведу в пример наш полк. Кто у нас служит
хорошо и долго? Бедняки, обремененные семьями, нищие, готовые на всякую
уступку, на всякую жестокость, даже на убийство, на воровство солдатских
копеек, и все это из-за своего горшка щей. Ему приказывают: "Стреляй!", и он
стреляет, - кого, за что? Может быть, понапрасну? Ему все равно, он не
рассуждает. Он знает, что дома пищат его замурзанные, рахитические дети, и
он бессмысленно, как дятел, выпуча глаза, долбит одно слово: "Присяга!" Все,
что есть талантливого, способного, - спивается. У нас семьдесят пять
процентов офицерского состава больны сифилисом.
...Если рабство длилось века, то распадение его будет ужасно. Чем
громаднее было насилие, тем кровавее будет расправа. И я глубоко, я твердо
уверен, что настанет время, когда нас (офицеров.-К. П.)... станут стыдиться
женщины и, наконец, перестанут слушаться солдаты. И это будет не за то, что
мы били в кровь людей, лишенных возможности защищаться, и не за то, что нам,
во имя чести мундира, проходило безнаказанным оскорбление женщин, и не за
то, что мы, опьянев, рубили в кабаках в окрошку всякого встречного и
поперечного. Конечно, и за то и за это, но есть у нас более страшная и уже
теперь непоправимая вина. Это то, что мы - слепы и глухи ко всему. Давно уже
где-то вдали от наших грязных, вонючих стоянок совершается огромная, новая,
светозарная жизнь. Появились новые, смелые, гордые люди, загораются в умах
пламенные свободные мысли... А мы, надувшись, как индейские петухи, только
хлопаем глазами и надменно болбочем: "Что? Где? Молчать! Бунт! Застрелю!" И
вот этого-то индюшечьего презрения к свободе человеческого духа нам не
простят - во веки веков!"
О сирой солдатской доле Куприн говорит с такой же жестокой еилой, как и
об офицерстве.
Мучительная сцена разговора Ромашова с замордованным, обезумевшим от
побоев солдатом Хлебниковым, пытавшимся броситься под поезд, принадлежит к
одной из лучших сцен в русской литературе. Ее невозможно читать без глубокой
внутренней дрожи.
В том же ряду, как и "Поединок", стоят военные рассказы Куприна:
"Ночная смена", "Поход" и "Дознание".
Значительно позднее "Поединка" Куприн написал превосходный и отточенный
рассказ о японском шпионе - "Штабс-капитан Рыбников".
В рассказе великолепно выписан японский шпион, в какой-то мере
напоминающий гоголевского капитана Копейкина. Это был, пишет Куприн,
"настоящий тип госпитальной военно-канцелярской или интендантской крысы".
Шпион долго и безнаказанно работал только из-за разгильдяйства властей и
благодушия и непомерной лени русских интеллигентов.
"Поединок" стал одной из революционных вех в России. Недаром, когда
Куприн читал "П