ящей по ветру паутины. Там простиралась
любимая его Украина.
Довженко оставил не только превосходные свои фильмы. Он оставил
рассказы, очерки, пьесы. Они написаны с жаром души, они патетичны в лучшем
смысле этого слова, как патетична во многом проза Гоголя.
У Довженко была очень маленькая записная книжка. Там были записаны
одним только словом сюжеты его устных и совершенно великолепных рассказов.
Бесконечно жаль, что сейчас их уже нельзя записать и восстановить. Они
ошеломляли слушателей неожиданными поворотами сюжета, покоряли их юмором и
поэзией. Я слышал только три рассказа-о народной медицине, лейтенанте Сливе
и поездке в Батурин - но не забуду их никогда. Они всегда будут для меня
вершинами словесного творчества, к сожалению навсегда утерянного, так как
никто уже не сможет повторить тончайших интонаций Довженко, пленительного
украинского строя его речи и его лукавого юмора.
1956
МИХАИЛ ЛОСКУТОВ
В тридцатых годах наши писатели вновь открывали давно, но плохо
открытую Среднюю Азию. Открывали ее вновь потому, что приход советской
власти в кишлаки, оазисы и пустыни представлял собой увлекательное явление.
Спекшийся от столетий -быт стран Средней Азии дал глубокие трещины. На
руинах мечетей появляются по весне робкие розовые цветы. Они маленькие, но
цепкие и живучие. Новая жизнь так же цепко, как эти цветы, расцветала в
выжженных тысячелетних странах и приобретала невиданные формы.
Писать об этом было трудно, но интересно. Самые легкие на подъем и
закаленные писатели двинулись в сыпучие пески Кара-Кумов, на Памир, к пышным
оазисам Ферганы и синим от изразцов твердыням Самарканда. Среди этих
писателей были Николай Тихонов, Владимир Луговской, Козин, Николай Никитин,
Михаил Лоскутов и многие другие. И я отдал дань Средней Азии и написал тогда
"Кара-Бугаз".
В это время я познакомился с Лоскутовым.
В тридцатых годах мы особенно много ездили по стране, зимой же,
возвратившись в Москву, жили очень дружным и веселым содружеством. Чуть не
каждый день мы собирались у писателя Фраермана. Как я жалею сейчас, что не
записывал тогда, хотя бы коротко, множество рассказов, услышанных на этих
собраниях, множество интересных споров, схваток и смелых литературных
планов. Каждый из нас считал своей святой обязанностью читать всем остальным
все свои новью вещи.
Очевидно по примеру пушкинского "Арзамаса", Аркадий Гайдар прозвал эти
встречи у Фраермана "Конотопами".
Раз в месяц устраивался "Большой Конотоп". На него собиралось человек
двадцать писателей. Каждую неделю бывал "Средний Конотоп" и, наконец, каждый
вечер "Малый Конотоп". Его состав был почти неизменным. На нем бывали, кроме
хозяина дома Фраермана, Аркадий Гайдар, Александр Роскин, Миша Лос-кутов,
Семен Гехт, я, редактор журнала "Наши достижения" Василий Бобрышев, Иван
Халтурин, редактор журнала "Пионер" Боб Ивантер.
На "Конотопе" я услышал множество песенок и стихов, сочиненных
Гайдаром. Он их никогда не записывал. Теперь почти все эти шутливые стихи
забыты. Я помню одно, где Гайдар в очень трогательных тонак предавался
размышлениям о своей будущей смерти:
Конотопские женщины свяжут На могилу душистый венок Конотопскре девушки
скажут. "Отчего это вмер паренек'"
Стихи кончались жалобным криком:
Ах, давайте машину скорее! Ах, везите меня в "Конотоп"!
любимая его Украина.
Довженко оставил не только превосходные свои фильмы. Он оставил
рассказы, очерки, пьесы. Они написаны с жаром души, они патетичны в лучшем
смысле этого слова, как патетична во многом проза Гоголя.
У Довженко была очень маленькая записная книжка. Там были записаны
одним только словом сюжеты его устных и совершенно великолепных рассказов.
Бесконечно жаль, что сейчас их уже нельзя записать и восстановить. Они
ошеломляли слушателей неожиданными поворотами сюжета, покоряли их юмором и
поэзией. Я слышал только три рассказа-о народной медицине, лейтенанте Сливе
и поездке в Батурин - но не забуду их никогда. Они всегда будут для меня
вершинами словесного творчества, к сожалению навсегда утерянного, так как
никто уже не сможет повторить тончайших интонаций Довженко, пленительного
украинского строя его речи и его лукавого юмора.
1956
МИХАИЛ ЛОСКУТОВ
В тридцатых годах наши писатели вновь открывали давно, но плохо
открытую Среднюю Азию. Открывали ее вновь потому, что приход советской
власти в кишлаки, оазисы и пустыни представлял собой увлекательное явление.
Спекшийся от столетий -быт стран Средней Азии дал глубокие трещины. На
руинах мечетей появляются по весне робкие розовые цветы. Они маленькие, но
цепкие и живучие. Новая жизнь так же цепко, как эти цветы, расцветала в
выжженных тысячелетних странах и приобретала невиданные формы.
Писать об этом было трудно, но интересно. Самые легкие на подъем и
закаленные писатели двинулись в сыпучие пески Кара-Кумов, на Памир, к пышным
оазисам Ферганы и синим от изразцов твердыням Самарканда. Среди этих
писателей были Николай Тихонов, Владимир Луговской, Козин, Николай Никитин,
Михаил Лоскутов и многие другие. И я отдал дань Средней Азии и написал тогда
"Кара-Бугаз".
В это время я познакомился с Лоскутовым.
В тридцатых годах мы особенно много ездили по стране, зимой же,
возвратившись в Москву, жили очень дружным и веселым содружеством. Чуть не
каждый день мы собирались у писателя Фраермана. Как я жалею сейчас, что не
записывал тогда, хотя бы коротко, множество рассказов, услышанных на этих
собраниях, множество интересных споров, схваток и смелых литературных
планов. Каждый из нас считал своей святой обязанностью читать всем остальным
все свои новью вещи.
Очевидно по примеру пушкинского "Арзамаса", Аркадий Гайдар прозвал эти
встречи у Фраермана "Конотопами".
Раз в месяц устраивался "Большой Конотоп". На него собиралось человек
двадцать писателей. Каждую неделю бывал "Средний Конотоп" и, наконец, каждый
вечер "Малый Конотоп". Его состав был почти неизменным. На нем бывали, кроме
хозяина дома Фраермана, Аркадий Гайдар, Александр Роскин, Миша Лос-кутов,
Семен Гехт, я, редактор журнала "Наши достижения" Василий Бобрышев, Иван
Халтурин, редактор журнала "Пионер" Боб Ивантер.
На "Конотопе" я услышал множество песенок и стихов, сочиненных
Гайдаром. Он их никогда не записывал. Теперь почти все эти шутливые стихи
забыты. Я помню одно, где Гайдар в очень трогательных тонак предавался
размышлениям о своей будущей смерти:
Конотопские женщины свяжут На могилу душистый венок Конотопскре девушки
скажут. "Отчего это вмер паренек'"
Стихи кончались жалобным криком:
Ах, давайте машину скорее! Ах, везите меня в "Конотоп"!