Река несла черную воду в уровень с гранитными
берегами. Вот здесь, в этой воде, должно быть, единственное избавление и от
невыносимой обиды, и от любви.
Настя сняла с головы старенький платок, подарок матери, и повесила его
на перила. Потом она поправила тяжелые косы и поставила ногу на завиток
перил. Ее кто-то схватил за руку. Настя обернулась. Худой человек с
полотерными щетками под мышкой стоял сзади. Его рабочий костюм был забрызган
желтой краской.
Полотер только покачал головой и сказал.
- В такое время что задумала, дура!
Человек этот - полотер Трофимов - увел Настю к себе и сдал на руки
своей жене-лифтерше, женщине шумной, решительной, презиравшей мужчин.
Трофимовы приютили Настю. Она долго болела, лежала у них в каморке. От
лифтерши Настя впервые услышала, что Балашов ни в чем не виноват, что никто
не обязан знать их северные обычаи и что только такие "тетехи", как она,
Настя, могут без памяти полюбить первого встречного.
Лифтерша ругала Настю, а Настя радовалась. Радовалась, что она не
обманута, и все еще надеялась увидеть Балашова.
Полотера вскоре взяли в армию, и лифтерша с Настей остались одни.
Когда Настя выздоровела, лифтерша устроила ее на курсы медицинских
сестер. Врачи-учителя Насти - были поражены ее способностью делать
перевязки, ловкостью ее тонких и сильных пальцев. "Да ведь я кружевница", -
отвечала она им, как бы оправдываясь.
Прошла осадная ленинградская зима с ее железными ночами, канонадой.
Настя окончила курсы, ждала отправки на фронт и по ночам думала о Балашове,
о старом отце, - он до конца жизни, должно быть, так и не поймет, зачем она
ушла тайком из дому. Бранить ее не будет, все простит, но понять - не
поймет.
Весной Настю, наконец, отправили на фронт под Ленинград. Всюду - в
разбитых дворцовых парках, среди развалин, пожарищ, в блиндажах, на
батареях, в перелесках и на полях она искала Балашова, спрашивала о нем.
На фронте Настя встретила полотера, и болтливый этот человек рассказал
бойцам из своей части о девушке северянке, ищущей на фронте любимого
человека. Слух об этой девушке начал быстро расти, шириться, как легенда. Он
переходил из части в часть, с одной батареи на другую. Его разносили
мотоциклисты, водители машин, санитары, связисты.
Бойцы завидовали неизвестному человеку, которого ищет девушка, и
вспоминали своих, любимых. У каждого были они в мирной жизни, и каждый берег
в душе память о них. Рассказывая друг другу о девушке северянке, бойцы
меняли подробности этой истории в зависимости от силы воображения.
Каждый клялся, что Настя - девушка из его родных мест. Украинцы считали
ее своей, сибиряки тоже своей, рязанцы уверяли, что Настя, конечно,
рязанская, и даже казахи из далеких азиатских степей говорили, что эта
девушка пришла на фронт, должно быть, из Казахстана.
Слух о Насте дошел и до береговой батареи, где служил Балашов.
Художник, так же как и бойцы, был взволнован историей неизвестной девушки,
ищущей любимого, был поражен силой ее любви. Он часто думал об этой девушке
и начал завидовать тому человеку, которого она любит. Откуда он мог знать,
что завидует самому себе?
Личная жизнь не удалась Балашову. Из женитьбы ничего путного не вышло.
А вот другим везет! Всю жизнь он мечтал о большой любви, но теперь уже было
поздно думат
берегами. Вот здесь, в этой воде, должно быть, единственное избавление и от
невыносимой обиды, и от любви.
Настя сняла с головы старенький платок, подарок матери, и повесила его
на перила. Потом она поправила тяжелые косы и поставила ногу на завиток
перил. Ее кто-то схватил за руку. Настя обернулась. Худой человек с
полотерными щетками под мышкой стоял сзади. Его рабочий костюм был забрызган
желтой краской.
Полотер только покачал головой и сказал.
- В такое время что задумала, дура!
Человек этот - полотер Трофимов - увел Настю к себе и сдал на руки
своей жене-лифтерше, женщине шумной, решительной, презиравшей мужчин.
Трофимовы приютили Настю. Она долго болела, лежала у них в каморке. От
лифтерши Настя впервые услышала, что Балашов ни в чем не виноват, что никто
не обязан знать их северные обычаи и что только такие "тетехи", как она,
Настя, могут без памяти полюбить первого встречного.
Лифтерша ругала Настю, а Настя радовалась. Радовалась, что она не
обманута, и все еще надеялась увидеть Балашова.
Полотера вскоре взяли в армию, и лифтерша с Настей остались одни.
Когда Настя выздоровела, лифтерша устроила ее на курсы медицинских
сестер. Врачи-учителя Насти - были поражены ее способностью делать
перевязки, ловкостью ее тонких и сильных пальцев. "Да ведь я кружевница", -
отвечала она им, как бы оправдываясь.
Прошла осадная ленинградская зима с ее железными ночами, канонадой.
Настя окончила курсы, ждала отправки на фронт и по ночам думала о Балашове,
о старом отце, - он до конца жизни, должно быть, так и не поймет, зачем она
ушла тайком из дому. Бранить ее не будет, все простит, но понять - не
поймет.
Весной Настю, наконец, отправили на фронт под Ленинград. Всюду - в
разбитых дворцовых парках, среди развалин, пожарищ, в блиндажах, на
батареях, в перелесках и на полях она искала Балашова, спрашивала о нем.
На фронте Настя встретила полотера, и болтливый этот человек рассказал
бойцам из своей части о девушке северянке, ищущей на фронте любимого
человека. Слух об этой девушке начал быстро расти, шириться, как легенда. Он
переходил из части в часть, с одной батареи на другую. Его разносили
мотоциклисты, водители машин, санитары, связисты.
Бойцы завидовали неизвестному человеку, которого ищет девушка, и
вспоминали своих, любимых. У каждого были они в мирной жизни, и каждый берег
в душе память о них. Рассказывая друг другу о девушке северянке, бойцы
меняли подробности этой истории в зависимости от силы воображения.
Каждый клялся, что Настя - девушка из его родных мест. Украинцы считали
ее своей, сибиряки тоже своей, рязанцы уверяли, что Настя, конечно,
рязанская, и даже казахи из далеких азиатских степей говорили, что эта
девушка пришла на фронт, должно быть, из Казахстана.
Слух о Насте дошел и до береговой батареи, где служил Балашов.
Художник, так же как и бойцы, был взволнован историей неизвестной девушки,
ищущей любимого, был поражен силой ее любви. Он часто думал об этой девушке
и начал завидовать тому человеку, которого она любит. Откуда он мог знать,
что завидует самому себе?
Личная жизнь не удалась Балашову. Из женитьбы ничего путного не вышло.
А вот другим везет! Всю жизнь он мечтал о большой любви, но теперь уже было
поздно думат