дно было не подружиться с ним - человеком открытой души, готовым
пожертвовать всем ради дружбы
Нас объединила любовь к поэзии и литературе. Мы просиживали ночи
напролет в моей тесной каморке и читали стихи. За разбитым окном шумело во
мраке море, крысы упорно прогрызали пол, порой вся наша еда за день состояла
из жидкого чая и куска чурека, но жизнь была прекрасна Чудесная
действительность дополнялась строфами Пушкина и Лермонтова, Блока и
Багрицкого (его стихи тогда
впервые попали в Батум из Одессы), Тютчева и Маяковского.
Мир для нас существовал, как поэзия, а поэзия - как мир.
Молодые дни революции шумели вокруг, и можно было петь от радости перед
зрелищем счастливой дали, куда мы шли вместе со всей страной.
Фраерман недавно приехал с Дальнего Востока, из Якутии. Там он сражался
в партизанском отряде против японцев. Длинные батумские ночи были заполнены
его рассказами о боях за Николаевск-на-Амуре, об Охотском море, Шантарских
островах, буранах, гиляках и тайге.
В Батуме Фраерман начал писать свою первую повесть о Дальнем Востоке.
Называлась она "На Амуре". Потом, после многих авторских придирчивых
исправлений, она появилась в печати под названием "Васька-гиляк". Тогда же в
Батуме Фраерман начал писать свой "Буран" - рассказ о человеке в гражданской
войне, повествование, полное свежих красок и отмеченное писательской
зоркостью.
Удивительной казалась любовь Фраермана к Дальнему Востоку, его
способность ощущать этот край как свою родину. Фраерман родился и вырос в
Белоруссии, в городе Могилеве-на-Днепре, и его юношеские впечатления были
далеки от дальневосточного своеобразия и размаха - размаха во всем, начиная
от людей и кончая пространствами природы.
Подавляющее большинство повестей и рассказов Фраермана написаны о
Дальнем Востоке. Их с полным основанием можно назвать своего рода
энциклопедией этой богатой и во многих своих частях еще неведомой нам
области Советского Союза.
Книги Фраермана - совсем не краеведческие. Обычно, книги по краеведению
отличаются излишней описательностью. За чертами быта жителей, за
перечислением природных богатств края и всех прочих его особенностей
исчезает то, что является главным для познания края - чувство края, как
целого. Исчезает то особое поэтическое содержание, которое присуще каждой
области страны.
Поэзия величавого Амура совершенно иная, чем поэзия Волги, а поэзия
тихоокеанских берегов очень разнится от поэзии Черноморья. Поэзия тайги,
основанная на ощущении непроходимых девственных лесных пространств, безлюдия
и опасности, конечно, иная, чем поэзия среднерусского леса, где блеск и шум
листвы никогда не вызывает чувства затерянности среди природы и одиночества.
Книги Фраермана замечательны тем, что очень точно передают поэзию
Дальнего Востока. Можно открыть наугад любую из его дальневосточных
повестей-"Никичен", "Ваську-гиляка", "Шпиона" или "Собаку Динго" и почти на
каждой странице найти отблески этой поэзии. Вот отрывок из "Никичен".
"Никичен вышла из тайги. Ветер пахнул ей в лицо, высушил росу на
волосах, зашуршал под ногами в тонкой траве. Кончился лес. Его запах и
тишина остались за спиной Никичен. Только одна широкая лиственница, словно
не желая уступать морю, росла у края гальки и, корявая от бурь, качала
раздвоенно
пожертвовать всем ради дружбы
Нас объединила любовь к поэзии и литературе. Мы просиживали ночи
напролет в моей тесной каморке и читали стихи. За разбитым окном шумело во
мраке море, крысы упорно прогрызали пол, порой вся наша еда за день состояла
из жидкого чая и куска чурека, но жизнь была прекрасна Чудесная
действительность дополнялась строфами Пушкина и Лермонтова, Блока и
Багрицкого (его стихи тогда
впервые попали в Батум из Одессы), Тютчева и Маяковского.
Мир для нас существовал, как поэзия, а поэзия - как мир.
Молодые дни революции шумели вокруг, и можно было петь от радости перед
зрелищем счастливой дали, куда мы шли вместе со всей страной.
Фраерман недавно приехал с Дальнего Востока, из Якутии. Там он сражался
в партизанском отряде против японцев. Длинные батумские ночи были заполнены
его рассказами о боях за Николаевск-на-Амуре, об Охотском море, Шантарских
островах, буранах, гиляках и тайге.
В Батуме Фраерман начал писать свою первую повесть о Дальнем Востоке.
Называлась она "На Амуре". Потом, после многих авторских придирчивых
исправлений, она появилась в печати под названием "Васька-гиляк". Тогда же в
Батуме Фраерман начал писать свой "Буран" - рассказ о человеке в гражданской
войне, повествование, полное свежих красок и отмеченное писательской
зоркостью.
Удивительной казалась любовь Фраермана к Дальнему Востоку, его
способность ощущать этот край как свою родину. Фраерман родился и вырос в
Белоруссии, в городе Могилеве-на-Днепре, и его юношеские впечатления были
далеки от дальневосточного своеобразия и размаха - размаха во всем, начиная
от людей и кончая пространствами природы.
Подавляющее большинство повестей и рассказов Фраермана написаны о
Дальнем Востоке. Их с полным основанием можно назвать своего рода
энциклопедией этой богатой и во многих своих частях еще неведомой нам
области Советского Союза.
Книги Фраермана - совсем не краеведческие. Обычно, книги по краеведению
отличаются излишней описательностью. За чертами быта жителей, за
перечислением природных богатств края и всех прочих его особенностей
исчезает то, что является главным для познания края - чувство края, как
целого. Исчезает то особое поэтическое содержание, которое присуще каждой
области страны.
Поэзия величавого Амура совершенно иная, чем поэзия Волги, а поэзия
тихоокеанских берегов очень разнится от поэзии Черноморья. Поэзия тайги,
основанная на ощущении непроходимых девственных лесных пространств, безлюдия
и опасности, конечно, иная, чем поэзия среднерусского леса, где блеск и шум
листвы никогда не вызывает чувства затерянности среди природы и одиночества.
Книги Фраермана замечательны тем, что очень точно передают поэзию
Дальнего Востока. Можно открыть наугад любую из его дальневосточных
повестей-"Никичен", "Ваську-гиляка", "Шпиона" или "Собаку Динго" и почти на
каждой странице найти отблески этой поэзии. Вот отрывок из "Никичен".
"Никичен вышла из тайги. Ветер пахнул ей в лицо, высушил росу на
волосах, зашуршал под ногами в тонкой траве. Кончился лес. Его запах и
тишина остались за спиной Никичен. Только одна широкая лиственница, словно
не желая уступать морю, росла у края гальки и, корявая от бурь, качала
раздвоенно