ьные
березы, и они вспыхивали одна за другой, как золотые факелы, но тотчас
гасли. Предгрозовой ветер налетал порывами и усиливал эту сумятицу красок.
- А небо, небо какое! - закричал художник. - Смотрите! Что оно только
творит!
Грозовая туча курилась пепельным дымом и быстро опускалась к земле. Вся
она была однообразного аспидного цвета. Но каждая вспышка молнии открывала в
ней желтоватые зловещие смерчи, синие пещеры и извилистые трещины,
освещенные изнутри розовым мутным огнем.
Пронзительный блеск молний сменялся в глубине тучи полыханием медного
пламени. А ближе к земле, между тучей и лесами, уже опустились полосы
проливного дождя.
- Каково! - кричал возбужденный художник. - Такую чертовщину не часто
увидишь!
Мы переходили с ним от окна в купе к окну в коридоре. Занавески трепетали
от ветра и усиливали мелькание света.
Хлынул ливень. Проводник торопливо поднял окна. Косые шнуры дождя
заструились по стеклам. Свет померк, и только страшно далеко, у самого
горизонта, сквозь пелену дождя еще светилась последняя позолоченная полоска
леса.
- Вы что-нибудь запомнили? - спросил художник.
- Кое-что.
- И я только кое-что, - с огорчением сказал он. - Вот пройдет дождь,
тогда краски будут крепче. Понимаете, солнце заиграет на мокрой листве и
стволах. Между прочим, в пасмурный день перед дождем приглядитесь к свету.
До дождя он один, во время дождя - другой, а после дождя - совершенно
особый. Потому что мокрые листья придают воздуху слабый блеск. Серый, мягкий
и теплый. Вообще изучать краски и свет, милый вы мой, - наслаждение. Я свою
долю художника ни на что не променяю.
Художник сошел ночью на маленькой станции. Я вышел на платформу
попрощаться с ним. Светил керосиновый фонарь. Впереди тяжело дышал паровоз.
Я позавидовал художнику и вдруг возмутился на всякие дела, из-за которых
я должен был ехать дальше и не мог остаться хотя бы на несколько дней в
северной стороне. Здесь каждая ветка вереска могла вызвать столько мыслей,
что их хватило бы на несколько поэм в прозе.
Совершенно непонятным было то обстоятельство, что на протяжении жизни я,
как и каждый, не позволял себе жить по велению своего сердца, а был занят
только как будто неотложными делами.
Краски и свет в природе надо не столько наблюдать, сколько ими попросту
жить. Для искусства годится только тот материал, который завоевал место в
сердце.
Живопись важна для прозаика не только тем, что помогает ему увидеть и
полюбить краски и свет. Живопись важна еще и тем, что художник часто
замечает то, чего мы совсем не видим. Только после его картин мы тоже
начинаем это видеть и удивляться, что не замечали этого раньше.
Французский художник Монэ приехал в Лондон и написал Вестминстерское
аббатство. Работал Монэ в обыкновенный лондонский туманный день. На картине
Монэ готические очертания аббатства едва выступают из тумана. Написана
картина виртуозно.
Когда картина была выставлена, она произвела смятение среди лондонцев.
Они были поражены, что туман у Монэ был окрашен в багровый цвет, тогда как
даже из хрестоматий было известно, что цвет тумана серый.
Дерзость Монэ вызвала сначала возмущение. Но возмущавшиеся, выйдя на
лондонские улицы, вгляделись в туман и впервые заметили, что он
действительно багровый.
Тотчас начали искать этому объя
березы, и они вспыхивали одна за другой, как золотые факелы, но тотчас
гасли. Предгрозовой ветер налетал порывами и усиливал эту сумятицу красок.
- А небо, небо какое! - закричал художник. - Смотрите! Что оно только
творит!
Грозовая туча курилась пепельным дымом и быстро опускалась к земле. Вся
она была однообразного аспидного цвета. Но каждая вспышка молнии открывала в
ней желтоватые зловещие смерчи, синие пещеры и извилистые трещины,
освещенные изнутри розовым мутным огнем.
Пронзительный блеск молний сменялся в глубине тучи полыханием медного
пламени. А ближе к земле, между тучей и лесами, уже опустились полосы
проливного дождя.
- Каково! - кричал возбужденный художник. - Такую чертовщину не часто
увидишь!
Мы переходили с ним от окна в купе к окну в коридоре. Занавески трепетали
от ветра и усиливали мелькание света.
Хлынул ливень. Проводник торопливо поднял окна. Косые шнуры дождя
заструились по стеклам. Свет померк, и только страшно далеко, у самого
горизонта, сквозь пелену дождя еще светилась последняя позолоченная полоска
леса.
- Вы что-нибудь запомнили? - спросил художник.
- Кое-что.
- И я только кое-что, - с огорчением сказал он. - Вот пройдет дождь,
тогда краски будут крепче. Понимаете, солнце заиграет на мокрой листве и
стволах. Между прочим, в пасмурный день перед дождем приглядитесь к свету.
До дождя он один, во время дождя - другой, а после дождя - совершенно
особый. Потому что мокрые листья придают воздуху слабый блеск. Серый, мягкий
и теплый. Вообще изучать краски и свет, милый вы мой, - наслаждение. Я свою
долю художника ни на что не променяю.
Художник сошел ночью на маленькой станции. Я вышел на платформу
попрощаться с ним. Светил керосиновый фонарь. Впереди тяжело дышал паровоз.
Я позавидовал художнику и вдруг возмутился на всякие дела, из-за которых
я должен был ехать дальше и не мог остаться хотя бы на несколько дней в
северной стороне. Здесь каждая ветка вереска могла вызвать столько мыслей,
что их хватило бы на несколько поэм в прозе.
Совершенно непонятным было то обстоятельство, что на протяжении жизни я,
как и каждый, не позволял себе жить по велению своего сердца, а был занят
только как будто неотложными делами.
Краски и свет в природе надо не столько наблюдать, сколько ими попросту
жить. Для искусства годится только тот материал, который завоевал место в
сердце.
Живопись важна для прозаика не только тем, что помогает ему увидеть и
полюбить краски и свет. Живопись важна еще и тем, что художник часто
замечает то, чего мы совсем не видим. Только после его картин мы тоже
начинаем это видеть и удивляться, что не замечали этого раньше.
Французский художник Монэ приехал в Лондон и написал Вестминстерское
аббатство. Работал Монэ в обыкновенный лондонский туманный день. На картине
Монэ готические очертания аббатства едва выступают из тумана. Написана
картина виртуозно.
Когда картина была выставлена, она произвела смятение среди лондонцев.
Они были поражены, что туман у Монэ был окрашен в багровый цвет, тогда как
даже из хрестоматий было известно, что цвет тумана серый.
Дерзость Монэ вызвала сначала возмущение. Но возмущавшиеся, выйдя на
лондонские улицы, вгляделись в туман и впервые заметили, что он
действительно багровый.
Тотчас начали искать этому объя