иказывает.
Кнуров. Однако положение ее незавидное.
Вожеватов. Да, смешно даже. У ней иногда слезенки на глазах, видно,
поплакать задумала, а маменька улыбаться велит. Потом вдруг проявился этот
кассир... Вот бросал деньгами-то, так и засыпал Хариту Игнатьевну. Отбил
всех, да недолго покуражился: у них в доме его и арестовали. Скандалище
здоровый! (Смеется.) С месяц Огудаловым никуда глаз показать было нельзя.
Тут уж Лариса наотрез матери объявила: "Довольно, - говорит, - с нас
сраму-то; за первого пойду, кто посватается, богат ли, беден ли - разбирать
не буду". А Карандышев и тут как тут с предложением.
Кнуров. Откуда взялся этот Карандышев?
Вожеватов. Он давно у них в доме вертится, года три. Гнать не гнали, а
и почету большого не было. Когда перемежка случалась, никого из богатых
женихов в виду не было, так и его придерживали, слегка приглашивали, чтоб не
совсем пусто было в доме. А как, бывало, набежит какой-нибудь богатенький,
так просто жалость было смотреть на Карандышева: и не говорят с ним, и не
смотрят на него. А он-то, в углу сидя, разные роли разыгрывает, дикие
взгляды бросает, отчаянным прикидывается. Раз застрелиться хотел, да не
вышло ничего, только насмешил всех. А то вот потеха-то: был у них как-то,
еще при Паратове, костюмированный вечер; так Карандышев оделся разбойником,
взял в руки топор и бросал на всех зверские взгляды, особенно на Сергея
Сергеича.
Кнуров. И что же?
Вожеватов. Топор отняли и переодеться велели; а то, мол, пошел вон!
Кнуров. Значит, он за постоянство награжден. Рад, я думаю.
Вожеватов. Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у
нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока
разговоры утихнут, - так и Огудаловым хотелось, - а он таскает Ларису на
бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что, того и гляди,
наткнется на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их не носил.
Кланяется - едва кивает; тон какой взял: прежде и не слыхать его было, а
теперь все "я да я, я хочу, я желаю".
Кнуров. Как мужик русский: мало радости, что пьян, надо поломаться,
чтоб все видели; поломается, поколотят его раза два, ну, он и доволен, и
идет спать.
Вожеватов. Да, кажется, и Карандышеву не миновать.
Кнуров. Бедная девушка! как она страдает, на него глядя, я думаю.
Вожеватов. Квартиру свою вздумал отделывать, - вот чудит-то. В кабинете
ковер грошевый на стену прибил, кинжалов, пистолетов тульских навешал: уж
диви бы охотник, а то и ружья-то никогда в руки не брал. Тащит к себе,
показывает; надо хвалить, а то обидишь: человек самолюбивый, завистливый.
Лошадь из деревни выписал, клячу какую-то разношерстную, кучер маленький, а
кафтан на нем с большого. И возит на этом верблюде-то Ларису Дмитриевну;
сидит так гордо, будто на тысячных рысаках едет. С бульвара выходит, так
кричит городовому: "Прикажи подавать мой экипаж!" Ну, и подъезжает этот
экипаж с музыкой: все винты, все гайки дребезжат на разные голоса, а
рессоры-то трепещутся, как живые.
Кнуров. Жаль бедную Ларису Дмитриевну! Жаль.
Вожеватов. Что вы очень жалостливы стали?
Кнуров. Да разве вы не видите, что эта женщина создана для роскоши?
Дорогой бриллиант дорогой и оправы требует.
Вожеватов. И хорошего ювелира.
Кнуров. Совершенную правду вы сказали
Кнуров. Однако положение ее незавидное.
Вожеватов. Да, смешно даже. У ней иногда слезенки на глазах, видно,
поплакать задумала, а маменька улыбаться велит. Потом вдруг проявился этот
кассир... Вот бросал деньгами-то, так и засыпал Хариту Игнатьевну. Отбил
всех, да недолго покуражился: у них в доме его и арестовали. Скандалище
здоровый! (Смеется.) С месяц Огудаловым никуда глаз показать было нельзя.
Тут уж Лариса наотрез матери объявила: "Довольно, - говорит, - с нас
сраму-то; за первого пойду, кто посватается, богат ли, беден ли - разбирать
не буду". А Карандышев и тут как тут с предложением.
Кнуров. Откуда взялся этот Карандышев?
Вожеватов. Он давно у них в доме вертится, года три. Гнать не гнали, а
и почету большого не было. Когда перемежка случалась, никого из богатых
женихов в виду не было, так и его придерживали, слегка приглашивали, чтоб не
совсем пусто было в доме. А как, бывало, набежит какой-нибудь богатенький,
так просто жалость было смотреть на Карандышева: и не говорят с ним, и не
смотрят на него. А он-то, в углу сидя, разные роли разыгрывает, дикие
взгляды бросает, отчаянным прикидывается. Раз застрелиться хотел, да не
вышло ничего, только насмешил всех. А то вот потеха-то: был у них как-то,
еще при Паратове, костюмированный вечер; так Карандышев оделся разбойником,
взял в руки топор и бросал на всех зверские взгляды, особенно на Сергея
Сергеича.
Кнуров. И что же?
Вожеватов. Топор отняли и переодеться велели; а то, мол, пошел вон!
Кнуров. Значит, он за постоянство награжден. Рад, я думаю.
Вожеватов. Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у
нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока
разговоры утихнут, - так и Огудаловым хотелось, - а он таскает Ларису на
бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что, того и гляди,
наткнется на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их не носил.
Кланяется - едва кивает; тон какой взял: прежде и не слыхать его было, а
теперь все "я да я, я хочу, я желаю".
Кнуров. Как мужик русский: мало радости, что пьян, надо поломаться,
чтоб все видели; поломается, поколотят его раза два, ну, он и доволен, и
идет спать.
Вожеватов. Да, кажется, и Карандышеву не миновать.
Кнуров. Бедная девушка! как она страдает, на него глядя, я думаю.
Вожеватов. Квартиру свою вздумал отделывать, - вот чудит-то. В кабинете
ковер грошевый на стену прибил, кинжалов, пистолетов тульских навешал: уж
диви бы охотник, а то и ружья-то никогда в руки не брал. Тащит к себе,
показывает; надо хвалить, а то обидишь: человек самолюбивый, завистливый.
Лошадь из деревни выписал, клячу какую-то разношерстную, кучер маленький, а
кафтан на нем с большого. И возит на этом верблюде-то Ларису Дмитриевну;
сидит так гордо, будто на тысячных рысаках едет. С бульвара выходит, так
кричит городовому: "Прикажи подавать мой экипаж!" Ну, и подъезжает этот
экипаж с музыкой: все винты, все гайки дребезжат на разные голоса, а
рессоры-то трепещутся, как живые.
Кнуров. Жаль бедную Ларису Дмитриевну! Жаль.
Вожеватов. Что вы очень жалостливы стали?
Кнуров. Да разве вы не видите, что эта женщина создана для роскоши?
Дорогой бриллиант дорогой и оправы требует.
Вожеватов. И хорошего ювелира.
Кнуров. Совершенную правду вы сказали