отдали несколько мелких монет, и нас впустили в восьмигранный вы-
сокий зал, обведенный с трех сторон хорами и украшенный только сурами
Корана.
На хорах, над входом, поместились музыканты с длинными флейтами и ба-
рабанами, по бокам - зрители.
Когда наступила тишина, вошел шейх-настоятель, а за ним десятка два
дервишей - все босые, в коричневых мантиях, в войлочных черепенниках, с
опущенными ресницами, с руками, смирно сложенными на груди.
Шейх сел у стены против входа, разделившиеся дервиши - по сторонам,
друг против друга.
Шейх, медленно повышая жалобный, строгий и печальный голос, начал мо-
литву, флейты внезапно подхватили ее на верхней страстной ноте - и в тот
же миг, столь же внезапно и страстно, дервиши ударили ладонями в пол с
криком во славу Бога, откинулись назад - и снова ударили.
И вдруг все замерли, встали - и, сложив на груди руки, двинулись
гуськом за шейхом вокруг зала, обертываясь и низко кланяясь друг другу
возле его места.
Кончив же поклоны, быстро скинули мантии, остались в белых юбках и
белых кофтах с длинными широкими рукавами - и закружились в танце:
взвизгнула флейта, бухнул барабан - и дервиши стали подбегать с поклоном
к шейху, как мяч, отпрядывать от него и, раскинув руки, волчком пус-
каться по залу.
И скоро весь зал наполнился белыми вихрями с раскинутыми руками и
раздувшимися в колокол юбками.
И по мере того как все выше и выше поднимались голоса флейт, жалобная
печаль которых уже перешла в упоение этой печалью, все быстрее неслись
по залу белые кресты-вихри, все бледнее становились лица, склонявшиеся
набок, все туже надувались юбки и все крепче топал ногою шейх: приближа-
лось страшное и сладчайшее "исчезновение в Боге и вечности"...
Теперь, на башне Христа, я переживаю нечто подобное тому, что пережил
у дервишей. Теплый, сильный ветер гудит за мною в вышке, пространство
точно плывет подо мною, туманно-голубая даль тянет в бесконечность...
Этот вихрь вкруг шейха зародился там, в этой дали: в мистериях индусов,
в таинствах огнепоклонников, в "расплавке" и "опьянении" суфийства с его
мистическим языком, в котором под вином и хмелем разумелось упоение бо-
жеством. И опять мне вспоминаются слова Саади, "употребившего жизнь свою
на то, чтобы обозреть Красоту Мира":
"Ты, который некогда пройдешь по могиле поэта, вспомяни поэта добрым
словом!
- Он отдал сердце земле, хотя и кружился по свету, как ветер, кото-
рый, после смерти поэта, разнес по вселенной благоухание цветника его
сердца.
- Ибо он всходил на башни Маана, Созерцания, и слышал Симаа, Музыку
Мира, влекшую в халет, веселие.
- Целый мир полон этим веселием, танцем - ужели одни мы не чувствуем
его вина?
- Хмельной верблюд легче несет свой вьюк. Он, при звуках арабской
песни, приходит в восторг. Как же назвать человека, не чувствующего это-
го восторга?
- Он осел, сухое полено".
1907
МОРЕ БОГОВ
I
Когда подняли якорь, в толпу на спардеке вошли молодые, французы. И,
заглядевшись на них, я не заметил, как поплыли кровли и купола Стамбула.
По глянцевитой мраморно-голубой воде черными кругами, показывая перо,
шли дельфины. Утренние пары таяли в тепле и свете, но даль еще терялась
в матовом тумане.
За мысом дорогу перерезал колесный пакебот, переполненный фесками, и,
мелькнув, обдал теплым дымом. Старые стены дворца Константина и цветущие
сады Сераля дремали, пригретые с
сокий зал, обведенный с трех сторон хорами и украшенный только сурами
Корана.
На хорах, над входом, поместились музыканты с длинными флейтами и ба-
рабанами, по бокам - зрители.
Когда наступила тишина, вошел шейх-настоятель, а за ним десятка два
дервишей - все босые, в коричневых мантиях, в войлочных черепенниках, с
опущенными ресницами, с руками, смирно сложенными на груди.
Шейх сел у стены против входа, разделившиеся дервиши - по сторонам,
друг против друга.
Шейх, медленно повышая жалобный, строгий и печальный голос, начал мо-
литву, флейты внезапно подхватили ее на верхней страстной ноте - и в тот
же миг, столь же внезапно и страстно, дервиши ударили ладонями в пол с
криком во славу Бога, откинулись назад - и снова ударили.
И вдруг все замерли, встали - и, сложив на груди руки, двинулись
гуськом за шейхом вокруг зала, обертываясь и низко кланяясь друг другу
возле его места.
Кончив же поклоны, быстро скинули мантии, остались в белых юбках и
белых кофтах с длинными широкими рукавами - и закружились в танце:
взвизгнула флейта, бухнул барабан - и дервиши стали подбегать с поклоном
к шейху, как мяч, отпрядывать от него и, раскинув руки, волчком пус-
каться по залу.
И скоро весь зал наполнился белыми вихрями с раскинутыми руками и
раздувшимися в колокол юбками.
И по мере того как все выше и выше поднимались голоса флейт, жалобная
печаль которых уже перешла в упоение этой печалью, все быстрее неслись
по залу белые кресты-вихри, все бледнее становились лица, склонявшиеся
набок, все туже надувались юбки и все крепче топал ногою шейх: приближа-
лось страшное и сладчайшее "исчезновение в Боге и вечности"...
Теперь, на башне Христа, я переживаю нечто подобное тому, что пережил
у дервишей. Теплый, сильный ветер гудит за мною в вышке, пространство
точно плывет подо мною, туманно-голубая даль тянет в бесконечность...
Этот вихрь вкруг шейха зародился там, в этой дали: в мистериях индусов,
в таинствах огнепоклонников, в "расплавке" и "опьянении" суфийства с его
мистическим языком, в котором под вином и хмелем разумелось упоение бо-
жеством. И опять мне вспоминаются слова Саади, "употребившего жизнь свою
на то, чтобы обозреть Красоту Мира":
"Ты, который некогда пройдешь по могиле поэта, вспомяни поэта добрым
словом!
- Он отдал сердце земле, хотя и кружился по свету, как ветер, кото-
рый, после смерти поэта, разнес по вселенной благоухание цветника его
сердца.
- Ибо он всходил на башни Маана, Созерцания, и слышал Симаа, Музыку
Мира, влекшую в халет, веселие.
- Целый мир полон этим веселием, танцем - ужели одни мы не чувствуем
его вина?
- Хмельной верблюд легче несет свой вьюк. Он, при звуках арабской
песни, приходит в восторг. Как же назвать человека, не чувствующего это-
го восторга?
- Он осел, сухое полено".
1907
МОРЕ БОГОВ
I
Когда подняли якорь, в толпу на спардеке вошли молодые, французы. И,
заглядевшись на них, я не заметил, как поплыли кровли и купола Стамбула.
По глянцевитой мраморно-голубой воде черными кругами, показывая перо,
шли дельфины. Утренние пары таяли в тепле и свете, но даль еще терялась
в матовом тумане.
За мысом дорогу перерезал колесный пакебот, переполненный фесками, и,
мелькнув, обдал теплым дымом. Старые стены дворца Константина и цветущие
сады Сераля дремали, пригретые с