кого храма, уступами вознесен-
ное к небу и охваченное колоссами, имевшими и внизу и вверху одну толщи-
ну - первобытно. А сказочным монолитам, из которых сложен основной фун-
дамент, его подземелья и Стены Циклопов, Рим мог только дивиться: тайна
передвижения и кладки этих монолитов, из которых иные имеют по тридцати
аршин в длину, даже для него была непостижима.
Солнце село, и, как всегда на Востоке, стало на минуту особенно свет-
ло. И в этом странном свете без солнца, в пространстве, как бы лишенном
воздуха, резко обожженные красноватым загаром колонны вдруг приобрели
ужасающую выпуклость, тяжесть и высоту. Я пробрался к ним по глыбам кам-
ня, по оврагам и возвышенностям, по остаткам мраморных ступеней и тыся-
челетнему мусору, зашел под фундамент, на котором стоят колонны, и, за-
кинув голову, глянул вверх... Дивно было сочетание бездонного бледно-го-
лубого неба и красноватого тона этих поднебесных стволов! Но они уже
меркли. Быстро падал сумрак. Спотыкаясь, я сбежал в ров, в угол, образо-
ванный Циклопическими стенами. Их теперь две: западная и северная. Обе
искажены проломами. Но искажения только усугубляют их допотопный вид. Из
темного оврага выбрался я по каменисто-мусорным холмам, поднимающимся к
пролому в углу стен, на свет заката и стал в проломе. Подо мной был об-
рыв, вдали - темное море долины, а за ним - валы Ливана и далекие, чуть
краснеющие в сумраке ленты его горбов. Подо мной была стена, сложенная
сынами Солнца, - стена, камни которой останутся здесь недвижными до кон-
ца мира.
1909
ГЕННИСАРЕТ
В Вифлееме, в подземном приделе храма Рождества, блещет среди мрамор-
ного пола, неровного от времени, большая серебряная звезда. И вокруг нее
- крупные латинские литеры, твердая и краткая надпись:
Hie de Virgine Maria lesus Christus natus est.
В приделе, как и подобает пещере, бедно. Но огнями, серебром, самоц-
ветами переливаются над звездою неугасимые лампады. Там, наверху - жар-
кое и веселое солнечное утро, пестрота и крик восточного базара. Здесь -
холод, сумрак, благоговейное молчание:
Hie de Virgine Maria lesus Christus natus est.
Есть древние пергаменты, называемые палимпсестами, - хартии, письмена
которых полустерты или покрыты чем-либо, чтобы, на месте их, можно было
начертать новые. В Вифлееме чувствуешь, прозреваешь то драгоценное, пер-
вое, что сохранилось на его священном палимпсесте. В царские одеяния об-
лекли рожденного здесь, царям, путеводимым звездою, повелели принести
ему, лежащему в яслях, венцы свои, злато, ливан, смирну, и легендами,
прекраснее которых нет на земле, расцветили сладчайшую из земных поэм -
поэму его рождения. Но, когда благоговейно склоняешься над нею в Вифлее-
ме, проступает простое, первое.
Назарет - детство его. Там протекло оно в тишине, в безвестности. Там
огорчали и радовали его игры со сверстниками, там ласковая рука матери
чинила его детскую рубашечку... Ветхие пергаменты Назарета остались во
всей своей древней простоте. Но скудны и чуть видны письмена, уцелевшие
на них! И великую грусть и нежность оставляет в сердце Назарет. Помню
темные весенние сумерки, черных коз, бегущих по каменистым уличкам, тот
первобытно-грубый каменный водоем, к которому когда-то приходила она,
помню ее жилище, маленькое, тесное, пещерное, полное вечерней тьмы, пус-
тующее уже две тысячи лет... Как полевой цветок, мало кому ведомый, вы-
росший из случайно занесенного ветром
ное к небу и охваченное колоссами, имевшими и внизу и вверху одну толщи-
ну - первобытно. А сказочным монолитам, из которых сложен основной фун-
дамент, его подземелья и Стены Циклопов, Рим мог только дивиться: тайна
передвижения и кладки этих монолитов, из которых иные имеют по тридцати
аршин в длину, даже для него была непостижима.
Солнце село, и, как всегда на Востоке, стало на минуту особенно свет-
ло. И в этом странном свете без солнца, в пространстве, как бы лишенном
воздуха, резко обожженные красноватым загаром колонны вдруг приобрели
ужасающую выпуклость, тяжесть и высоту. Я пробрался к ним по глыбам кам-
ня, по оврагам и возвышенностям, по остаткам мраморных ступеней и тыся-
челетнему мусору, зашел под фундамент, на котором стоят колонны, и, за-
кинув голову, глянул вверх... Дивно было сочетание бездонного бледно-го-
лубого неба и красноватого тона этих поднебесных стволов! Но они уже
меркли. Быстро падал сумрак. Спотыкаясь, я сбежал в ров, в угол, образо-
ванный Циклопическими стенами. Их теперь две: западная и северная. Обе
искажены проломами. Но искажения только усугубляют их допотопный вид. Из
темного оврага выбрался я по каменисто-мусорным холмам, поднимающимся к
пролому в углу стен, на свет заката и стал в проломе. Подо мной был об-
рыв, вдали - темное море долины, а за ним - валы Ливана и далекие, чуть
краснеющие в сумраке ленты его горбов. Подо мной была стена, сложенная
сынами Солнца, - стена, камни которой останутся здесь недвижными до кон-
ца мира.
1909
ГЕННИСАРЕТ
В Вифлееме, в подземном приделе храма Рождества, блещет среди мрамор-
ного пола, неровного от времени, большая серебряная звезда. И вокруг нее
- крупные латинские литеры, твердая и краткая надпись:
Hie de Virgine Maria lesus Christus natus est.
В приделе, как и подобает пещере, бедно. Но огнями, серебром, самоц-
ветами переливаются над звездою неугасимые лампады. Там, наверху - жар-
кое и веселое солнечное утро, пестрота и крик восточного базара. Здесь -
холод, сумрак, благоговейное молчание:
Hie de Virgine Maria lesus Christus natus est.
Есть древние пергаменты, называемые палимпсестами, - хартии, письмена
которых полустерты или покрыты чем-либо, чтобы, на месте их, можно было
начертать новые. В Вифлееме чувствуешь, прозреваешь то драгоценное, пер-
вое, что сохранилось на его священном палимпсесте. В царские одеяния об-
лекли рожденного здесь, царям, путеводимым звездою, повелели принести
ему, лежащему в яслях, венцы свои, злато, ливан, смирну, и легендами,
прекраснее которых нет на земле, расцветили сладчайшую из земных поэм -
поэму его рождения. Но, когда благоговейно склоняешься над нею в Вифлее-
ме, проступает простое, первое.
Назарет - детство его. Там протекло оно в тишине, в безвестности. Там
огорчали и радовали его игры со сверстниками, там ласковая рука матери
чинила его детскую рубашечку... Ветхие пергаменты Назарета остались во
всей своей древней простоте. Но скудны и чуть видны письмена, уцелевшие
на них! И великую грусть и нежность оставляет в сердце Назарет. Помню
темные весенние сумерки, черных коз, бегущих по каменистым уличкам, тот
первобытно-грубый каменный водоем, к которому когда-то приходила она,
помню ее жилище, маленькое, тесное, пещерное, полное вечерней тьмы, пус-
тующее уже две тысячи лет... Как полевой цветок, мало кому ведомый, вы-
росший из случайно занесенного ветром