семени в углу покинутого дома,
расцвела и здесь легенда, может быть самая прекрасная, самая трога-
тельная: без огня, по бедности родителей, засыпал Божественный младенец;
мать сидела у его постельки, тихо заговаривая, убаюкивая его; а чтобы не
было скучно и жутко ему в наступающей ночи, светящиеся мушки по очереди
прилетали радовать его своим зеленым огоньком.
А страна Геннисаретская, где прошла вся молодость его, все годы бла-
говествования, все те дни, незабвенные до скончания века, для них же и
был он в мире, - она совсем не сохранила зримых следов его. Но нет стра-
ны прелестнее, и нигде так не чувствуется он!
В ясный вечер, при заходящем солнце, подходим мы к Геннисарету по
Иорданской долине. Все дико, голо, просто вокруг: и в долине, и по каме-
нистым предгориям, обступившим ее, - серо-коричневым, в золотисто-рыжих
пятнах по склонам, где от солнца выгорели травы. Тропинка ведет нас сре-
ди желтого, уже созревшего и подсохшего ячменя. За ним - прибрежная де-
ревушка, глиняная, без единого деревца, кажущаяся необитаемой. Пройдя по
серым пескам, на которых стоит она, увидали мы водную равнину чудесного
зеленого тона, теряющуюся в горной дали, замкнутой неясной громадой пе-
гого Гермона.
Солнце было за горами. Свет его гаснет здесь быстро, а как только он
гаснет, с гор срывается недолгий, но сильный ветер. И темнеющее озеро
уже шумело от крупной зыби. Четыре гребца наших поспешили кинуть весла,
вздернуть парус и привалиться к бортам, затянув что-то тоскливо-безза-
ботное. Ветер ударил в парус, крепко накренил его, - и мы понеслись в
сумрак, на дальние огоньки Тивериады, рассыпанные под черной горою, сту-
кая днищем по волнам, черпая воду. Я крикнул, чтобы ослабили парус: эти
полуголые, худые, загорелые галилеяне, в своих войлочных круглых колпач-
ках, прикрывающих только макушку, крикнули что-то в ответ. "Становилось
темно, а Иисус не приходил к ним. Дул сильный ветер, и море волнова-
лось..." Да, да, это было здесь! Он дышал этим мягким, сильным, благо-
вонным ветром! - Через час мы были уже в Тивериаде, маленькой, тесной и
грязной, где лишь один сносный приют - старый латинский монастырь на са-
мом берегу.
От Тивериады кесарей ничего не осталось. Француз-настоятель, пригла-
сивший нас ночевать в монастыре, а перед сном выйти на кровлю, с которой
далеко видно было успокоенное в лунном свете озеро, жаловался: они изне-
могают от скуки и тропического зноя в этом навозном местечке; вокруг них
- пустыня; от Магдалы сохранилось только название; от Капернаума - груды
камней, где итальянцы-монахи ведут раскопки; в Табхе всего пять человек
братии... "Это близ Капернаума, на северном берегу?" - Да, да, - сказал
настоятель, глядя на туманные предгория Гадаринские, за озеро. Луна сия-
ла - высоко-высоко. Все озеро было в светлом, тончайшем пару. Знойно
звенели внизу ночные цикады - на пыльных кустарниках, на столетних при-
дорожных кактусах. Тивериада спала...
Мне долго не давал уснуть козленок, жалобно плакавший где-то по со-
седству. В маленькое окошечко, пробитое в каменной стене почти под по-
толком, белело сквозь железную решетку лунное небо. В полутемной жаркой
келье беззвучно плакали москиты. Блохи же Тивериады упоминаются даже в
путеводителях... Но я поминутно говорил себе: я в Тивериаде! Эта ночь
была одной из счастливейших во всей моей жизни.
Ранним утром мы поплыли в Капернаум. Озеро недолго дышало утренне
расцвела и здесь легенда, может быть самая прекрасная, самая трога-
тельная: без огня, по бедности родителей, засыпал Божественный младенец;
мать сидела у его постельки, тихо заговаривая, убаюкивая его; а чтобы не
было скучно и жутко ему в наступающей ночи, светящиеся мушки по очереди
прилетали радовать его своим зеленым огоньком.
А страна Геннисаретская, где прошла вся молодость его, все годы бла-
говествования, все те дни, незабвенные до скончания века, для них же и
был он в мире, - она совсем не сохранила зримых следов его. Но нет стра-
ны прелестнее, и нигде так не чувствуется он!
В ясный вечер, при заходящем солнце, подходим мы к Геннисарету по
Иорданской долине. Все дико, голо, просто вокруг: и в долине, и по каме-
нистым предгориям, обступившим ее, - серо-коричневым, в золотисто-рыжих
пятнах по склонам, где от солнца выгорели травы. Тропинка ведет нас сре-
ди желтого, уже созревшего и подсохшего ячменя. За ним - прибрежная де-
ревушка, глиняная, без единого деревца, кажущаяся необитаемой. Пройдя по
серым пескам, на которых стоит она, увидали мы водную равнину чудесного
зеленого тона, теряющуюся в горной дали, замкнутой неясной громадой пе-
гого Гермона.
Солнце было за горами. Свет его гаснет здесь быстро, а как только он
гаснет, с гор срывается недолгий, но сильный ветер. И темнеющее озеро
уже шумело от крупной зыби. Четыре гребца наших поспешили кинуть весла,
вздернуть парус и привалиться к бортам, затянув что-то тоскливо-безза-
ботное. Ветер ударил в парус, крепко накренил его, - и мы понеслись в
сумрак, на дальние огоньки Тивериады, рассыпанные под черной горою, сту-
кая днищем по волнам, черпая воду. Я крикнул, чтобы ослабили парус: эти
полуголые, худые, загорелые галилеяне, в своих войлочных круглых колпач-
ках, прикрывающих только макушку, крикнули что-то в ответ. "Становилось
темно, а Иисус не приходил к ним. Дул сильный ветер, и море волнова-
лось..." Да, да, это было здесь! Он дышал этим мягким, сильным, благо-
вонным ветром! - Через час мы были уже в Тивериаде, маленькой, тесной и
грязной, где лишь один сносный приют - старый латинский монастырь на са-
мом берегу.
От Тивериады кесарей ничего не осталось. Француз-настоятель, пригла-
сивший нас ночевать в монастыре, а перед сном выйти на кровлю, с которой
далеко видно было успокоенное в лунном свете озеро, жаловался: они изне-
могают от скуки и тропического зноя в этом навозном местечке; вокруг них
- пустыня; от Магдалы сохранилось только название; от Капернаума - груды
камней, где итальянцы-монахи ведут раскопки; в Табхе всего пять человек
братии... "Это близ Капернаума, на северном берегу?" - Да, да, - сказал
настоятель, глядя на туманные предгория Гадаринские, за озеро. Луна сия-
ла - высоко-высоко. Все озеро было в светлом, тончайшем пару. Знойно
звенели внизу ночные цикады - на пыльных кустарниках, на столетних при-
дорожных кактусах. Тивериада спала...
Мне долго не давал уснуть козленок, жалобно плакавший где-то по со-
седству. В маленькое окошечко, пробитое в каменной стене почти под по-
толком, белело сквозь железную решетку лунное небо. В полутемной жаркой
келье беззвучно плакали москиты. Блохи же Тивериады упоминаются даже в
путеводителях... Но я поминутно говорил себе: я в Тивериаде! Эта ночь
была одной из счастливейших во всей моей жизни.
Ранним утром мы поплыли в Капернаум. Озеро недолго дышало утренне