нная вереница соловых дромадеров, навьюченных
сахарным тростником и предводительствуемых босоногим погонщиком в крас-
ной ермолке и коротком белом кунбазе. Потом проехали английские солдаты
в тропической форме, верхом на великолепных гнедых лошадях, лоснившихся
на солнце, и, прижимаясь от них к глиняной ограде, мелко перебирая по
пыли маленькими ножками, прошла молоденькая феллашка в голубой полиняв-
шей рубахе, круглолицая, с полными губками и расширенными ноздрями. Она
подняла ресницы над темными глазами - и опустила их. На ее пе-
пельно-смуглом лице, татуированном синеватыми полосками по бокам подбо-
родка и звездочками на висках, покрывала не было. Не было и библейского
кувшина на ее голове, прикрытой легким платком из черно-синей шерсти: на
голове она несла то, что теперь так ходко сменяет на Востоке библейский
кувшин, - большую жестянку из-под керосина. А за феллашкой показался ос-
лик-иноходец, быстро и тупо семенивший копытцами, под красным бархатным
седлом, на котором, почти задевая землю ботинками, сидел большой араб в
пиджаке сверх длинного халата-подрясника, в плоской феске, обмотанной
золотисто-пестрым платком...
В отеле близ Площади Консулов мне отвели просторную комнату с камен-
ным полом, покрытым тонкими коврами. В ней стояла постель под кисейным
балдахином, было полутемно и прохладно. Ставни балкона были закрыты. За
ними стоял оглушительный гам Востока, говор и стук копыт, гул и рожки
трамвая, вопли продавцов воды... А когда я раскрыл ставни, в комнату,
вместе со всеми этими звуками, так и хлынул свет, жар африканского полд-
ня...
В каком-то маленьком греческом ресторане я ел какую-то розовую морс-
кую рыбу, щедро облитую лимонным соком, и пил какое-то густое вино. По-
том побрел к морю, глядя на мелкую зыбь его сиреневого простора, на ра-
ковины облаков, таявших над ним в бездонном шелковистом небе, на кубики
палевых домов, терявшихся вдоль широкого изгиба песчаного побережья... И
вихры отдаленных пальм опять сладко напомнили: Африка!
На Площади Консулов, вокруг сквера, в жидкой и легкой тени подсыхаю-
щих деревьев, стояли коляски, дремали лошади. Смуглые, в белом, извозчи-
ки, вместе с прочей арабской толпой, занимавшей несметные столики скве-
ра, пили воды, курили, болтали... Сидели два негра из Судана. Их черные
скуластые лица и черные палки ног в огромных пыльных туфлях казались еще
чернее и страшнее от белых кидар; сверх рубашек на них были короткие ха-
латы цвета полосатых гиен. С раздувающимися ноздрями раздавленных носов,
с блестящими глазами, с нагло вывороченными губами негры радостно и
удивленно осматривали проходящих женщин. А у женщин, закутанных в черный
шелк, только и видно было что глаза, странно разделенные металлическим
цилиндром, соединяющим чадры с покрывалами.
Часам к четырем город снова ожил. Поливали мостовые, и косой блеск с
запада ярко золотил и площадь, снова наполнившуюся народом, и всю улицу
Шериф-Паша, по которой я поехал к каналу и которая казалась бы совсем
европейской, если бы не ослики, не этот босоногий черноликий люд и шара-
баны с детьми и женщинами, очень нарядными, но уж чересчур смуглыми. Ка-
нал соединяет море с Нилом. Виллы и сады тянулись вдоль его правого бе-
рега, на зеркальной воде его мирно дремали в низком блеске еще жаркого
солнца грубые косые паруса барок, и по-африкански желтели среди пальмо-
вых рощ глиняные хижины на левом берегу...
По-африканс
сахарным тростником и предводительствуемых босоногим погонщиком в крас-
ной ермолке и коротком белом кунбазе. Потом проехали английские солдаты
в тропической форме, верхом на великолепных гнедых лошадях, лоснившихся
на солнце, и, прижимаясь от них к глиняной ограде, мелко перебирая по
пыли маленькими ножками, прошла молоденькая феллашка в голубой полиняв-
шей рубахе, круглолицая, с полными губками и расширенными ноздрями. Она
подняла ресницы над темными глазами - и опустила их. На ее пе-
пельно-смуглом лице, татуированном синеватыми полосками по бокам подбо-
родка и звездочками на висках, покрывала не было. Не было и библейского
кувшина на ее голове, прикрытой легким платком из черно-синей шерсти: на
голове она несла то, что теперь так ходко сменяет на Востоке библейский
кувшин, - большую жестянку из-под керосина. А за феллашкой показался ос-
лик-иноходец, быстро и тупо семенивший копытцами, под красным бархатным
седлом, на котором, почти задевая землю ботинками, сидел большой араб в
пиджаке сверх длинного халата-подрясника, в плоской феске, обмотанной
золотисто-пестрым платком...
В отеле близ Площади Консулов мне отвели просторную комнату с камен-
ным полом, покрытым тонкими коврами. В ней стояла постель под кисейным
балдахином, было полутемно и прохладно. Ставни балкона были закрыты. За
ними стоял оглушительный гам Востока, говор и стук копыт, гул и рожки
трамвая, вопли продавцов воды... А когда я раскрыл ставни, в комнату,
вместе со всеми этими звуками, так и хлынул свет, жар африканского полд-
ня...
В каком-то маленьком греческом ресторане я ел какую-то розовую морс-
кую рыбу, щедро облитую лимонным соком, и пил какое-то густое вино. По-
том побрел к морю, глядя на мелкую зыбь его сиреневого простора, на ра-
ковины облаков, таявших над ним в бездонном шелковистом небе, на кубики
палевых домов, терявшихся вдоль широкого изгиба песчаного побережья... И
вихры отдаленных пальм опять сладко напомнили: Африка!
На Площади Консулов, вокруг сквера, в жидкой и легкой тени подсыхаю-
щих деревьев, стояли коляски, дремали лошади. Смуглые, в белом, извозчи-
ки, вместе с прочей арабской толпой, занимавшей несметные столики скве-
ра, пили воды, курили, болтали... Сидели два негра из Судана. Их черные
скуластые лица и черные палки ног в огромных пыльных туфлях казались еще
чернее и страшнее от белых кидар; сверх рубашек на них были короткие ха-
латы цвета полосатых гиен. С раздувающимися ноздрями раздавленных носов,
с блестящими глазами, с нагло вывороченными губами негры радостно и
удивленно осматривали проходящих женщин. А у женщин, закутанных в черный
шелк, только и видно было что глаза, странно разделенные металлическим
цилиндром, соединяющим чадры с покрывалами.
Часам к четырем город снова ожил. Поливали мостовые, и косой блеск с
запада ярко золотил и площадь, снова наполнившуюся народом, и всю улицу
Шериф-Паша, по которой я поехал к каналу и которая казалась бы совсем
европейской, если бы не ослики, не этот босоногий черноликий люд и шара-
баны с детьми и женщинами, очень нарядными, но уж чересчур смуглыми. Ка-
нал соединяет море с Нилом. Виллы и сады тянулись вдоль его правого бе-
рега, на зеркальной воде его мирно дремали в низком блеске еще жаркого
солнца грубые косые паруса барок, и по-африкански желтели среди пальмо-
вых рощ глиняные хижины на левом берегу...
По-африканс