й?
-- Постыдно. Тоже был мальчишка, красавец гречонок,
чрезвычайно богатый. И в месяц, два не осталось и следа от
чистой, трогательной девочки, которая просто молилась на белую
армию, на всех на нас. Стала ужинать с ним в самом дорогом
кабаке в Пера, получать от него гигантские корзины цветов...
"Не понимаю, неужели ты можешь ревновать меня к нему? Ты весь
день занят, мне с ним весело, он для меня просто милый мальчик
и больше ничего..." Милый мальчик! А самой двадцать лет.
Нелегко было забыть ее, -- прежнюю, екатеринодарскую...
Когда подали счет, она внимательно просмотрела его и не
велела давать больше десяти процентов на прислугу. После этого
им обоим показалось еще страннее расстаться через полчаса.
-- Поедемте ко мне, -- сказал он печально. -- Посидим,
поговорим еще...
-- Да, да, -- ответила она, вставая, беря его под руку и
прижимая ее к себе.
Ночной шофер, русский, привез их в одинокий переулок, к
подъезду высокого дома, возле которого в металлическом свете
газового фонаря, сыпался дождь на жестяной чан с отбросами.
Вошли в осветившийся вестибюль, потом в тесный лифт и медленно
потянулись вверх, обнявшись и тихо целуясь. Он успел попасть
ключом в замок своей двери, пока не погасло электричество, и
ввел ее в прихожую, потом в маленькую столовую, где в люстре
скучно зажглась только одна лампочка. Лица у них были уже
усталые. Он предложил еще выпить вина.
-- Нет, дорогой мой, -- сказала она, -- я больше не могу.
Он стал просить:
-- Выпьем только по бокалу белого, у меня стоит за окном
отличное пуи.
-- Пейте, милый, а я пойду разденусь и помоюсь. И спать,
спать. Мы не дети, вы, я думаю, отлично знали, что раз я
согласилась ехать к вам... И вообще, зачем нам расставаться?
Он от волнения не мог ответить, молча провел ее в спальню,
осветил ее и ванную комнату, дверь в которую была из спальни
открыта. Тут лампочки горели ярко, всюду шло тепло от топок,
меж тем как по крыше бегло и мерно стучал дождь. Она тотчас
стала снимать через голову длинное платье.
Он вышел, выпил подряд два бокала ледяного, горького вина
и не мог удержать себя, опять пошел в спальню. В спальне, в
большом зеркале на стене напротив, ярко отражалась освещенная
ванная комната. Она стояла спиной к нему, вся голая, белая,
крепкая, наклонившись над умывальником, моя шею и груди.
-- Нельзя сюда! -- сказала она и, накинув купальный халат,
не закрыв налитые груди, белый сильный живот и белые тугие
бедра, подошла и как жена обняла его. И как жену обнял и он ее,
все ее прохладное тело, целуя еще влажную грудь, пахнущую
туалетным мылом, глаза и губы, с которых она уже вытерла
краску...
Через день, оставив службу, она переехала к нему.
Однажды зимой он уговорил ее взять на свое имя сейф в
Лионском кредите и положить туда все, что им было заработано:
-- Предосторожность никогда не мешает, -- говорил он. --
L'amour fail danser les anes13, и я чувствую себя так, точно
мне двадцать лет. Но мало ли что может быть...
На третий день Пасхи он умер в вагоне метро, -- читая
газету, вдруг откинул к спинке сиденья голову, завел глаза...
Когда она, в трауре, возвращалась с кладбища, был милый
весенний день, кое-где плыли в мягком парижском небе весенние
облака, и все говорило о жизни юной, вечной -- и о ее,
-- Постыдно. Тоже был мальчишка, красавец гречонок,
чрезвычайно богатый. И в месяц, два не осталось и следа от
чистой, трогательной девочки, которая просто молилась на белую
армию, на всех на нас. Стала ужинать с ним в самом дорогом
кабаке в Пера, получать от него гигантские корзины цветов...
"Не понимаю, неужели ты можешь ревновать меня к нему? Ты весь
день занят, мне с ним весело, он для меня просто милый мальчик
и больше ничего..." Милый мальчик! А самой двадцать лет.
Нелегко было забыть ее, -- прежнюю, екатеринодарскую...
Когда подали счет, она внимательно просмотрела его и не
велела давать больше десяти процентов на прислугу. После этого
им обоим показалось еще страннее расстаться через полчаса.
-- Поедемте ко мне, -- сказал он печально. -- Посидим,
поговорим еще...
-- Да, да, -- ответила она, вставая, беря его под руку и
прижимая ее к себе.
Ночной шофер, русский, привез их в одинокий переулок, к
подъезду высокого дома, возле которого в металлическом свете
газового фонаря, сыпался дождь на жестяной чан с отбросами.
Вошли в осветившийся вестибюль, потом в тесный лифт и медленно
потянулись вверх, обнявшись и тихо целуясь. Он успел попасть
ключом в замок своей двери, пока не погасло электричество, и
ввел ее в прихожую, потом в маленькую столовую, где в люстре
скучно зажглась только одна лампочка. Лица у них были уже
усталые. Он предложил еще выпить вина.
-- Нет, дорогой мой, -- сказала она, -- я больше не могу.
Он стал просить:
-- Выпьем только по бокалу белого, у меня стоит за окном
отличное пуи.
-- Пейте, милый, а я пойду разденусь и помоюсь. И спать,
спать. Мы не дети, вы, я думаю, отлично знали, что раз я
согласилась ехать к вам... И вообще, зачем нам расставаться?
Он от волнения не мог ответить, молча провел ее в спальню,
осветил ее и ванную комнату, дверь в которую была из спальни
открыта. Тут лампочки горели ярко, всюду шло тепло от топок,
меж тем как по крыше бегло и мерно стучал дождь. Она тотчас
стала снимать через голову длинное платье.
Он вышел, выпил подряд два бокала ледяного, горького вина
и не мог удержать себя, опять пошел в спальню. В спальне, в
большом зеркале на стене напротив, ярко отражалась освещенная
ванная комната. Она стояла спиной к нему, вся голая, белая,
крепкая, наклонившись над умывальником, моя шею и груди.
-- Нельзя сюда! -- сказала она и, накинув купальный халат,
не закрыв налитые груди, белый сильный живот и белые тугие
бедра, подошла и как жена обняла его. И как жену обнял и он ее,
все ее прохладное тело, целуя еще влажную грудь, пахнущую
туалетным мылом, глаза и губы, с которых она уже вытерла
краску...
Через день, оставив службу, она переехала к нему.
Однажды зимой он уговорил ее взять на свое имя сейф в
Лионском кредите и положить туда все, что им было заработано:
-- Предосторожность никогда не мешает, -- говорил он. --
L'amour fail danser les anes13, и я чувствую себя так, точно
мне двадцать лет. Но мало ли что может быть...
На третий день Пасхи он умер в вагоне метро, -- читая
газету, вдруг откинул к спинке сиденья голову, завел глаза...
Когда она, в трауре, возвращалась с кладбища, был милый
весенний день, кое-где плыли в мягком парижском небе весенние
облака, и все говорило о жизни юной, вечной -- и о ее,