и жарой, -- едут куда-то "на низы", на работы. Так
волнуют горячим запахом тела и деревенской одежды, так стрекочут, пьют, едят
и играют скороговоркой и ореховыми глазами, что даже тяжело ...
{374} -- Длинный, длинный мост через Днепр, красное слепящее солнце в
окна справа, внизу и вдали полнота мутной желтой воды. На песчаной отмели
множество совершенно свободно раздевающихся догола и купающихся женщин. Вон
одна скинула рубашку, побежала и неловко упала грудью в воду, буйно забила в
ней ногами ...
-- Уже далеко за Днепром. Вечерняя тень в пустынных горах, покрытых
скошенной травой и жнивьем. Почему-то думал о Святополке Окаянном: вот в
такой же вечер он едет верхом по этой долине впереди небольшой дружины --
куда, что думает? И это было тысячу лет тому назад, и все так же прекрасно
на земле и теперь. Нет, это не Святополк, это какой-то дикий мужик, шагом
едет на потной лошади в тени меж горами, и сзади него сидит женщина со
связанными за спиной руками, в растрепанных волосах, с заголенными молодыми
коленками, стиснув зубы, смотрит ему в затылок, он зорко глядит вперед...
-- Лунная мокрая ночь. За окнами ровная степь, черная грязь дорог. Весь
вагон спит, сумрак, огарок толстой свечи в пыльном фонаре. В опущенное окно
дует полевой сыростью, которая странно мешается с густым, вонючим воздухом
вагона. Некоторые хохлушки спят навзничь, раскинувшись. Раскрытые губы,
груди под сорочками, тяжелые бедра в плахтах и юбках ... Одна сейчас
проснулась и долго смотрела прямо на меня. Все спят -- так и кажется, что
вот-вот позовет таинственным шопотом...
Село, где я бывал по воскресеньям, лежало недалеко от станции, в
просторной и ровной долине. Я бесцельно доехал однажды до этой станции, слез
и пошел. Были сумерки, впереди белели хаты в садах, ближе, на выгоне, темнел
дряхлый ветряк. Под ним стояла толпа и за толпой подмывающе взвизгивала
скрипка и топали танцующие ноги... Я простоял {375} потом несколько
воскресных вечеров в этой толпе, до полуночи слушал то скрипку и топот, то
протяжные хоровые песни; становился, подойдя, возле высокогрудой рыжей девки
с крупными губами и странно ярким взглядом желтых глаз, и мы тотчас,
пользуясь теснотой, тайком брали друг друга за руку. Мы стояли спокойно,
старались не смотреть друг на друга -- понимали, что плохо мне будет, если
парубки заметят, ради чего стал появляться под ветряком какой-то городской
паныч. В первый раз мы оказались рядом случайно, потом, как только я
подходил, она тотчас на мгновение обертывалась и, почувствовав меня возле
себя, брала мои пальцы уже на весь вечер. И чем больше темнело, тем все
крепче стискивала она их и все ближе прижимала ко мне плечо. Ночью, когда
толпа начинала редеть, она незаметно отходила за ветряк, быстро пряталась за
него, а я тихо шел по дороге на станцию, ждал, пока под ветряком не
останется никого, и, согнувшись, бежал назад. Мы без слов сговорились делать
так, молча стояли и под ветряком, -- и молча блаженно истязались. Раз она
пошла провожать меня. До поезда оставалось еще полчаса, на станции была
темнота и тишина -- только успокоительно трюкают кругом сверчки и вдали, где
село, багрово краснеет над черными садами поднимающаяся луна. На запасных
путях стоял товарный вагон с раздвинутыми дверцами. Я невольно, сам ужасаясь
тому, что делаю, потянул ее к вагону, влез в не
волнуют горячим запахом тела и деревенской одежды, так стрекочут, пьют, едят
и играют скороговоркой и ореховыми глазами, что даже тяжело ...
{374} -- Длинный, длинный мост через Днепр, красное слепящее солнце в
окна справа, внизу и вдали полнота мутной желтой воды. На песчаной отмели
множество совершенно свободно раздевающихся догола и купающихся женщин. Вон
одна скинула рубашку, побежала и неловко упала грудью в воду, буйно забила в
ней ногами ...
-- Уже далеко за Днепром. Вечерняя тень в пустынных горах, покрытых
скошенной травой и жнивьем. Почему-то думал о Святополке Окаянном: вот в
такой же вечер он едет верхом по этой долине впереди небольшой дружины --
куда, что думает? И это было тысячу лет тому назад, и все так же прекрасно
на земле и теперь. Нет, это не Святополк, это какой-то дикий мужик, шагом
едет на потной лошади в тени меж горами, и сзади него сидит женщина со
связанными за спиной руками, в растрепанных волосах, с заголенными молодыми
коленками, стиснув зубы, смотрит ему в затылок, он зорко глядит вперед...
-- Лунная мокрая ночь. За окнами ровная степь, черная грязь дорог. Весь
вагон спит, сумрак, огарок толстой свечи в пыльном фонаре. В опущенное окно
дует полевой сыростью, которая странно мешается с густым, вонючим воздухом
вагона. Некоторые хохлушки спят навзничь, раскинувшись. Раскрытые губы,
груди под сорочками, тяжелые бедра в плахтах и юбках ... Одна сейчас
проснулась и долго смотрела прямо на меня. Все спят -- так и кажется, что
вот-вот позовет таинственным шопотом...
Село, где я бывал по воскресеньям, лежало недалеко от станции, в
просторной и ровной долине. Я бесцельно доехал однажды до этой станции, слез
и пошел. Были сумерки, впереди белели хаты в садах, ближе, на выгоне, темнел
дряхлый ветряк. Под ним стояла толпа и за толпой подмывающе взвизгивала
скрипка и топали танцующие ноги... Я простоял {375} потом несколько
воскресных вечеров в этой толпе, до полуночи слушал то скрипку и топот, то
протяжные хоровые песни; становился, подойдя, возле высокогрудой рыжей девки
с крупными губами и странно ярким взглядом желтых глаз, и мы тотчас,
пользуясь теснотой, тайком брали друг друга за руку. Мы стояли спокойно,
старались не смотреть друг на друга -- понимали, что плохо мне будет, если
парубки заметят, ради чего стал появляться под ветряком какой-то городской
паныч. В первый раз мы оказались рядом случайно, потом, как только я
подходил, она тотчас на мгновение обертывалась и, почувствовав меня возле
себя, брала мои пальцы уже на весь вечер. И чем больше темнело, тем все
крепче стискивала она их и все ближе прижимала ко мне плечо. Ночью, когда
толпа начинала редеть, она незаметно отходила за ветряк, быстро пряталась за
него, а я тихо шел по дороге на станцию, ждал, пока под ветряком не
останется никого, и, согнувшись, бежал назад. Мы без слов сговорились делать
так, молча стояли и под ветряком, -- и молча блаженно истязались. Раз она
пошла провожать меня. До поезда оставалось еще полчаса, на станции была
темнота и тишина -- только успокоительно трюкают кругом сверчки и вдали, где
село, багрово краснеет над черными садами поднимающаяся луна. На запасных
путях стоял товарный вагон с раздвинутыми дверцами. Я невольно, сам ужасаясь
тому, что делаю, потянул ее к вагону, влез в не