их были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта.
Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество
молодых, дюжих, здоровых людей - все это должно было им внушить дея-
тельность совершенно вне их учебного занятия. Иногда плохое содержание,
иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающи-
еся в свежем, здоровом, крепком юноше, - все это, соединившись, рождало
в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье. Го-
лодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными.
Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги,
бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели
проходившего бурсака. Консул, долженствовавший, по обязанности своей,
наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные
карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся
торговки. Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг выс-
ший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались. Сам
воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии,
не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это
наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не
жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих кон-
сулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары.
Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хоро-
шей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные
припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не
были перехватываемы на пути. Остап Бульба, несмотря на то что начал с
большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся
неумолимых розг. Естественно, что все это должно было как-то ожесточить
характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков. Остап счи-
тался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал
другими в дерзких предприятиях - обобрать чужой сад или огород, но зато
он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого
бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей. Ника-
кие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к
другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере,
никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел
доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком
характере и в тогдашнее время. Он душевно был тронут слезами бедной ма-
тери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить го-
лову.
Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более
развитые. Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно прини-
мается тяжелый и сильный характер. Он был изобретательнее своего брата;
чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с по-
мощию изобретательного ума своего умел увертываться от наказания, тогда
как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и
ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании. Он также кипел
жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим
чувствам. Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за
восемнадцать лет. Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его;
он, слушая философические дис
Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество
молодых, дюжих, здоровых людей - все это должно было им внушить дея-
тельность совершенно вне их учебного занятия. Иногда плохое содержание,
иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающи-
еся в свежем, здоровом, крепком юноше, - все это, соединившись, рождало
в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье. Го-
лодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными.
Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги,
бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели
проходившего бурсака. Консул, долженствовавший, по обязанности своей,
наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные
карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся
торговки. Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг выс-
ший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались. Сам
воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии,
не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это
наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не
жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих кон-
сулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары.
Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хоро-
шей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные
припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не
были перехватываемы на пути. Остап Бульба, несмотря на то что начал с
большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся
неумолимых розг. Естественно, что все это должно было как-то ожесточить
характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков. Остап счи-
тался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал
другими в дерзких предприятиях - обобрать чужой сад или огород, но зато
он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого
бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей. Ника-
кие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к
другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере,
никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел
доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком
характере и в тогдашнее время. Он душевно был тронут слезами бедной ма-
тери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить го-
лову.
Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более
развитые. Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно прини-
мается тяжелый и сильный характер. Он был изобретательнее своего брата;
чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с по-
мощию изобретательного ума своего умел увертываться от наказания, тогда
как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и
ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании. Он также кипел
жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим
чувствам. Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за
восемнадцать лет. Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его;
он, слушая философические дис