при первой
битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные
тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю
крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда все-
могущий сон начинал уже смыкать их, и думала: "Авось либо Бульба, прос-
нувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого
так скоро ехать, что много выпил".
Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими,
густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружав-
ший двор. Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не
сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли
на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и ма-
ло-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просиде-
ла до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы
ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание же-
ребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.
Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что
приказывал вчера.
- Ну, хлопцы, полно спать! Пора, пора! Напойте коней! А где стара'?
(Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть:
путь лежит великий!
Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату.
Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба
раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей
своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились: на них явились,
вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными
подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сбора-
ми, перетянулись золотым очкуром; к очкуру прицеплены были длинные ре-
мешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки. Казакин алого цве-
та, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турец-
кие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам. Их лица,
еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы
теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности;
они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная
мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в
глазах ее.
- Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! - произнес наконец Бульба. -
Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.
Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.
- Теперь благослови, мать, детей своих! - сказал Бульба. - Моли бога,
чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую2, чтобы
стояли всегда за веру Христову, а не то - пусть лучше пропадут, чтобы и
духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская
и на воде и на земле спасает.
Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела
им, рыдая, на шею.
- Пусть хранит вас... божья матерь... Не забывайте, сынки, мать ваш
у... пришлите хоть весточку о себе... - Далее она не могла говорить.
- Ну, пойдем, дети! - сказал Бульба.
У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вскочил на своего Черта, ко-
торый бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, по-
тому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.
Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к
меньшому, у которого в чертах лица вы
битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные
тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю
крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда все-
могущий сон начинал уже смыкать их, и думала: "Авось либо Бульба, прос-
нувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого
так скоро ехать, что много выпил".
Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими,
густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружав-
ший двор. Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не
сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли
на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и ма-
ло-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просиде-
ла до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы
ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание же-
ребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.
Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что
приказывал вчера.
- Ну, хлопцы, полно спать! Пора, пора! Напойте коней! А где стара'?
(Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть:
путь лежит великий!
Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату.
Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба
раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей
своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились: на них явились,
вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными
подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сбора-
ми, перетянулись золотым очкуром; к очкуру прицеплены были длинные ре-
мешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки. Казакин алого цве-
та, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турец-
кие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам. Их лица,
еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы
теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности;
они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная
мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в
глазах ее.
- Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! - произнес наконец Бульба. -
Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.
Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.
- Теперь благослови, мать, детей своих! - сказал Бульба. - Моли бога,
чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую2, чтобы
стояли всегда за веру Христову, а не то - пусть лучше пропадут, чтобы и
духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская
и на воде и на земле спасает.
Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела
им, рыдая, на шею.
- Пусть хранит вас... божья матерь... Не забывайте, сынки, мать ваш
у... пришлите хоть весточку о себе... - Далее она не могла говорить.
- Ну, пойдем, дети! - сказал Бульба.
У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вскочил на своего Черта, ко-
торый бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, по-
тому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.
Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к
меньшому, у которого в чертах лица вы