себе благородства и веса, он
никогда не называл себя коллежским асессором, но всегда майором. "Послушай,
голубушка, - говорил он обыкновенно, встретивши на улице бабу, продававшую
манишки, - ты приходи ко мне на дом; квартира моя в Садовой; спроси только:
здесь ли живет майор Ковалев? - тебе всякий покажет". Если же встречал
какую-нибудь смазливенькую, то давал ей сверх того секретное приказание,
прибавляя: "Ты спроси, душенька, квартиру майора Ковалева". По этому-то
самому и мы будем вперед этого коллежского асессора называть майором.
Майор Ковалев имел обыкновение каждый день прохаживаться по Невскому
проспекту. Воротничок его манишки был всегда чрезвычайно чист и
накрахмален. Бакенбарды у него были такого рода, какие и теперь еще можно
видеть у губернских и уездных землемеров, у архитекторов и полковых
докторов, также у отправляющих разные полицейские обязанности и вообще у
всех тех мужей, которые имеют полные, румяные щеки и очень хорошо играют в
бостон: эти бакенбарды идут по самой середине щеки и прямехонько доходят до
носа. Майор Ковалев носил множество печаток сердоликовых и с гербами, и
таких, на которых было вырезано: середа, четверг, понедельник и проч. Майор
Ковалев приехал в Петербург по надобности, а именно искать приличного
своему званию места: если удастся, то вице-губернаторского, а не то -
экзекуторского в каком-нибудь видном департаменте. Майор Ковалев был не
прочь и жениться, но только в таком случае, когда за невестою случится
двести тысяч капиталу. И потому читатель теперь может судить сам, каково
было положение этого майора, когда он увидел вместо довольно недурного и
умеренного носа преглупое, ровное и гладкое место.
Как на беду, ни один извозчик не показывался на улице, и он должен был
идти пешком, закутавшись в свой плащ и закрывши платком лицо, показывая
вид, как будто у него шла кровь. "Но авось-либо мне так представилось: не
может быть, чтобы нос пропал сдуру", - подумал он и зашел в кондитерскую
нарочно с тем, чтобы посмотреться в зеркало. К счастью, в кондитерской
никого не было; мальчишки мели комнаты и расставляли стулья; некоторые с
сонными глазами выносили на подносах горячие пирожки; на столах и стульях
валялись залитые кофием вчерашние газеты. "Ну, слава богу, никого нет, -
произнес он, - теперь можно поглядеть". Он робко подошел к зеркалу и
взглянул. "Черт знает что, какая дрянь! - произнес он, плюнувши.- Хотя бы
уже что-будь было вместо носа, а то ничего!.."
С досадою закусив губы, вышел он из кондитерской и решился, против
своего обыкновения, не глядеть ни на кого и никому не улыбаться. Вдруг он
стал как вкопанный у дверей одного дома; в глазах его произошло явление
неизъяснимое: перед подъездом остановилась карета; дверцы отворились;
выпрыгнул, согнувшись, господин в мундире и побежал вверх по лестнице.
Каков же был ужас и вместе изумление Ковалева, когда он узнал, что это был
собственный его нос! При этом необыкновенном зрелище, казалось ему, все
переворотилось у него в глазах; он чувствовал, что едва мог стоять; но
решился во что бы то ни стало ожидать его возвращения в карету, весь дрожа,
как в лихорадке. Чрез две минуты нос действительно вышел. Он был в мундире,
шитом золотом, с большим стоячим воротником; на нем были замшевые
панталоны; при боку шпага. По шляпе с плюмажем можно было заключить, что он
считается в ранге статского советника. По всему заметно было, что он ехал
куда-нибудь с визитом. Он поглядел на обе стороны,
никогда не называл себя коллежским асессором, но всегда майором. "Послушай,
голубушка, - говорил он обыкновенно, встретивши на улице бабу, продававшую
манишки, - ты приходи ко мне на дом; квартира моя в Садовой; спроси только:
здесь ли живет майор Ковалев? - тебе всякий покажет". Если же встречал
какую-нибудь смазливенькую, то давал ей сверх того секретное приказание,
прибавляя: "Ты спроси, душенька, квартиру майора Ковалева". По этому-то
самому и мы будем вперед этого коллежского асессора называть майором.
Майор Ковалев имел обыкновение каждый день прохаживаться по Невскому
проспекту. Воротничок его манишки был всегда чрезвычайно чист и
накрахмален. Бакенбарды у него были такого рода, какие и теперь еще можно
видеть у губернских и уездных землемеров, у архитекторов и полковых
докторов, также у отправляющих разные полицейские обязанности и вообще у
всех тех мужей, которые имеют полные, румяные щеки и очень хорошо играют в
бостон: эти бакенбарды идут по самой середине щеки и прямехонько доходят до
носа. Майор Ковалев носил множество печаток сердоликовых и с гербами, и
таких, на которых было вырезано: середа, четверг, понедельник и проч. Майор
Ковалев приехал в Петербург по надобности, а именно искать приличного
своему званию места: если удастся, то вице-губернаторского, а не то -
экзекуторского в каком-нибудь видном департаменте. Майор Ковалев был не
прочь и жениться, но только в таком случае, когда за невестою случится
двести тысяч капиталу. И потому читатель теперь может судить сам, каково
было положение этого майора, когда он увидел вместо довольно недурного и
умеренного носа преглупое, ровное и гладкое место.
Как на беду, ни один извозчик не показывался на улице, и он должен был
идти пешком, закутавшись в свой плащ и закрывши платком лицо, показывая
вид, как будто у него шла кровь. "Но авось-либо мне так представилось: не
может быть, чтобы нос пропал сдуру", - подумал он и зашел в кондитерскую
нарочно с тем, чтобы посмотреться в зеркало. К счастью, в кондитерской
никого не было; мальчишки мели комнаты и расставляли стулья; некоторые с
сонными глазами выносили на подносах горячие пирожки; на столах и стульях
валялись залитые кофием вчерашние газеты. "Ну, слава богу, никого нет, -
произнес он, - теперь можно поглядеть". Он робко подошел к зеркалу и
взглянул. "Черт знает что, какая дрянь! - произнес он, плюнувши.- Хотя бы
уже что-будь было вместо носа, а то ничего!.."
С досадою закусив губы, вышел он из кондитерской и решился, против
своего обыкновения, не глядеть ни на кого и никому не улыбаться. Вдруг он
стал как вкопанный у дверей одного дома; в глазах его произошло явление
неизъяснимое: перед подъездом остановилась карета; дверцы отворились;
выпрыгнул, согнувшись, господин в мундире и побежал вверх по лестнице.
Каков же был ужас и вместе изумление Ковалева, когда он узнал, что это был
собственный его нос! При этом необыкновенном зрелище, казалось ему, все
переворотилось у него в глазах; он чувствовал, что едва мог стоять; но
решился во что бы то ни стало ожидать его возвращения в карету, весь дрожа,
как в лихорадке. Чрез две минуты нос действительно вышел. Он был в мундире,
шитом золотом, с большим стоячим воротником; на нем были замшевые
панталоны; при боку шпага. По шляпе с плюмажем можно было заключить, что он
считается в ранге статского советника. По всему заметно было, что он ехал
куда-нибудь с визитом. Он поглядел на обе стороны,