что в отсутствие ее могу писать к тебе. Моя Софи
всегда чрезвычайно рада ехать на бал, хотя при одевании всегда почти
сердится. Я никак не понимаю, ma chere, удовольствия ехать на бел. Софи
приезжает с балу домой в шесть часов утра, и я всегда почти угадываю по ее
бледному и тощему виду, что ей, бедняжке, не давали там есть. Я, признаюсь,
никогда бы не могла так жить. Если бы мне не дали соуса с рябчиком или
жаркого куриных крылышек, то... я не знаю, что бы со мною было. Хорош также
соус с кашкою. А морковь, или репа, или артишоки никогда не будут хорошо...
Чрезвычайно неровный слог. Тотчас видно, что не человек писал. Начнет
так, как следует, а кончит собачиною. Посмотрим-ка еще в одно письмецо.
Что-то длинновато. Гм! и числа не выставлено.
Ах, милая! как ощутительно приближение весны. Сердце мое бьется, как
будто все чего-то ожидает. В ушах у меня вечный шум, так что я часто,
поднявши ножку, стою несколько минут, прислушиваясь к дверям. Я тебе
открою, что у меня много куртизанов. Я часто, сидя на окне, рассматриваю
их. Ах, если б ты знала, какие между ними есть уроды. Иной преаляповатый,
дворняга, глуп страшно, на лице написана глупость, преважно идет по улице и
воображает, что он презнатная особа, думает, что так на него и заглядятся
все. Ничуть. Я даже и внимания не обратила, так как бы и не видала его. А
какой страшный дога останавливается перед моим окном! Если бы он стал на
задние лапы, чего, грубиян, он, верно, не умеет, - то он бы был целою
головою выше папа' моей Софи, который тоже довольно высокого роста и толст
собою. Этот болван, должно быть, наглец преужасный. Я поворчала на него, но
ему и нуждочки мало. Хотя бы поморщился! высунул свой язык, повесил
огромные уши и глядит в окно - такой мужик! Но неужели ты думаешь, ma
chere, что сердце мое равнодушно ко всем исканиям, - ах нет... Если бы ты
видела одного кавалера, перелезающего через забор соседнего дома, именем
Трезора. Ах, ma chere, какая у него мордочка!
Тьфу, к черту!.. Экая дрянь!.. И как можно наполнять письма эдакими
глупостями. Мне подавайте человека! Я хочу видеть человека; я требую пищи -
той, которая бы питала и услаждала мою душу; а вместо того эдакие
пустяки... перевернем через страницу, не будет ли лучше:
...Софи сидела за столиком и что-то шила. Я глядела в окно, потому что
я люблю рассматривать прохожих. Как вдруг вошел лакей и сказал: "Теплов" -
"Проси, - закричала Софи и бросилась обнимать меня... - Ах, Меджи, Меджи!
Если б ты знала, кто это: брюнет, камер-юнкер, а глаза какие! черные и
светлые, как огонь", - и Софи убежала к себе. Минуту спустя вошел молодой
камер-юнкер с черными бакенбардами, подошел к зеркалу, поправил волоса и
осмотрел комнату. Я поворчала и села на свое место. Софи скоро вышла и
весело поклонилась на его шарканье; а я себе так, как будто не замечая
ничего, продолжала глядеть в окошко; однако ж голову наклонила несколько
набок и старалась услышать. о чем они говорят. Ах, ma chere, о каком вздоре
они говорили. Они говорили о том, как одна дама в танцах вместо одной
какой-то фигуры сделала другую; также, что какой-то Бобов был очень похож в
своем жабо на аиста и чуть было не упал; что какая-то Лидина воображает,
что у ней голубые глаза, между тем как они зеленые, - и тому подобное.
"Куда ж, - подумала я сама в себе, - если сравнить камер-юнкера с
Трезором!" Небо! какая разница! Во-первых, у камер-юнкера совершенно
гладкое широкое лицо и вокруг бакенбарды, как б
всегда чрезвычайно рада ехать на бал, хотя при одевании всегда почти
сердится. Я никак не понимаю, ma chere, удовольствия ехать на бел. Софи
приезжает с балу домой в шесть часов утра, и я всегда почти угадываю по ее
бледному и тощему виду, что ей, бедняжке, не давали там есть. Я, признаюсь,
никогда бы не могла так жить. Если бы мне не дали соуса с рябчиком или
жаркого куриных крылышек, то... я не знаю, что бы со мною было. Хорош также
соус с кашкою. А морковь, или репа, или артишоки никогда не будут хорошо...
Чрезвычайно неровный слог. Тотчас видно, что не человек писал. Начнет
так, как следует, а кончит собачиною. Посмотрим-ка еще в одно письмецо.
Что-то длинновато. Гм! и числа не выставлено.
Ах, милая! как ощутительно приближение весны. Сердце мое бьется, как
будто все чего-то ожидает. В ушах у меня вечный шум, так что я часто,
поднявши ножку, стою несколько минут, прислушиваясь к дверям. Я тебе
открою, что у меня много куртизанов. Я часто, сидя на окне, рассматриваю
их. Ах, если б ты знала, какие между ними есть уроды. Иной преаляповатый,
дворняга, глуп страшно, на лице написана глупость, преважно идет по улице и
воображает, что он презнатная особа, думает, что так на него и заглядятся
все. Ничуть. Я даже и внимания не обратила, так как бы и не видала его. А
какой страшный дога останавливается перед моим окном! Если бы он стал на
задние лапы, чего, грубиян, он, верно, не умеет, - то он бы был целою
головою выше папа' моей Софи, который тоже довольно высокого роста и толст
собою. Этот болван, должно быть, наглец преужасный. Я поворчала на него, но
ему и нуждочки мало. Хотя бы поморщился! высунул свой язык, повесил
огромные уши и глядит в окно - такой мужик! Но неужели ты думаешь, ma
chere, что сердце мое равнодушно ко всем исканиям, - ах нет... Если бы ты
видела одного кавалера, перелезающего через забор соседнего дома, именем
Трезора. Ах, ma chere, какая у него мордочка!
Тьфу, к черту!.. Экая дрянь!.. И как можно наполнять письма эдакими
глупостями. Мне подавайте человека! Я хочу видеть человека; я требую пищи -
той, которая бы питала и услаждала мою душу; а вместо того эдакие
пустяки... перевернем через страницу, не будет ли лучше:
...Софи сидела за столиком и что-то шила. Я глядела в окно, потому что
я люблю рассматривать прохожих. Как вдруг вошел лакей и сказал: "Теплов" -
"Проси, - закричала Софи и бросилась обнимать меня... - Ах, Меджи, Меджи!
Если б ты знала, кто это: брюнет, камер-юнкер, а глаза какие! черные и
светлые, как огонь", - и Софи убежала к себе. Минуту спустя вошел молодой
камер-юнкер с черными бакенбардами, подошел к зеркалу, поправил волоса и
осмотрел комнату. Я поворчала и села на свое место. Софи скоро вышла и
весело поклонилась на его шарканье; а я себе так, как будто не замечая
ничего, продолжала глядеть в окошко; однако ж голову наклонила несколько
набок и старалась услышать. о чем они говорят. Ах, ma chere, о каком вздоре
они говорили. Они говорили о том, как одна дама в танцах вместо одной
какой-то фигуры сделала другую; также, что какой-то Бобов был очень похож в
своем жабо на аиста и чуть было не упал; что какая-то Лидина воображает,
что у ней голубые глаза, между тем как они зеленые, - и тому подобное.
"Куда ж, - подумала я сама в себе, - если сравнить камер-юнкера с
Трезором!" Небо! какая разница! Во-первых, у камер-юнкера совершенно
гладкое широкое лицо и вокруг бакенбарды, как б