ов, а во-вторых, оставалось очень немного
наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три
пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и уже известный
читателю капот. Кому все это досталось, бог знает: об этом, признаюсь, даже
не интересовался рассказывающий сию повесть. Акакия Акакиевича свезли и
похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем
его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное,
никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя
внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку
обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее
покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в
могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни,
мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на
которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на
царей и повелителей мира... Несколько дней после его смерти послан был к
нему на квартиру из департамента сторож, с приказанием немедленно явиться:
начальник-де требует; но сторож должен был возвратиться ни с чем, давши
отчет, что не может больше прийти, и на запрос "почему?" выразился словами:
"Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили". Таким образом узнали в
департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день уже на его месте
сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким
прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.
Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче,
что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы
в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история
наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу
пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал
показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной
шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая
чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые,
лисьи, медвежьи шубы - словом, всякого рода меха и кожи, какие только
придумали люди для прикрытия собственной. Один из департаментских
чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия
Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился
бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только,
как тот издали погрозил ему пальцем. Со всех сторон поступали беспрестанно
жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титулярных, а то даже самих
тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного
сдергивания шинелей. В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца
во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример
другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели. Именно
булочник какого-то квартала в Кирюшкином переулке схватил было уже
совершенно мертвеца за ворот на самом месте злодеяния, на покушении
сдернуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта, свиставшего в
свое время на флейте. Схвативши его за ворот, он вызвал своим криком двух
других товарищей, которым поручил держать его, а сам полез только на одну
минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, освежить на
время шесть раз на веку примороженный нос свой; но табак, верно, был такого
рода, которого не мог вынести
наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три
пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и уже известный
читателю капот. Кому все это досталось, бог знает: об этом, признаюсь, даже
не интересовался рассказывающий сию повесть. Акакия Акакиевича свезли и
похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем
его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное,
никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя
внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку
обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее
покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в
могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни,
мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на
которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на
царей и повелителей мира... Несколько дней после его смерти послан был к
нему на квартиру из департамента сторож, с приказанием немедленно явиться:
начальник-де требует; но сторож должен был возвратиться ни с чем, давши
отчет, что не может больше прийти, и на запрос "почему?" выразился словами:
"Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили". Таким образом узнали в
департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день уже на его месте
сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким
прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.
Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче,
что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы
в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история
наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу
пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал
показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной
шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая
чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые,
лисьи, медвежьи шубы - словом, всякого рода меха и кожи, какие только
придумали люди для прикрытия собственной. Один из департаментских
чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия
Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился
бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только,
как тот издали погрозил ему пальцем. Со всех сторон поступали беспрестанно
жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титулярных, а то даже самих
тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного
сдергивания шинелей. В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца
во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример
другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели. Именно
булочник какого-то квартала в Кирюшкином переулке схватил было уже
совершенно мертвеца за ворот на самом месте злодеяния, на покушении
сдернуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта, свиставшего в
свое время на флейте. Схвативши его за ворот, он вызвал своим криком двух
других товарищей, которым поручил держать его, а сам полез только на одну
минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, освежить на
время шесть раз на веку примороженный нос свой; но табак, верно, был такого
рода, которого не мог вынести