но
предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, - итак,
сумма оказалась самая бездельная. Один кто-то, движимый состраданием,
решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом,
сказавши, чтоб он поспел не к квартальному, потому что хоть и может
случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет
каким-нибудь образом шинель, но шинель все-таки останется в полиции, если
он не представит законных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше
всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу, что значительное
лицо, спишась и сносясь с кем следует, может заставить успешнее идти дело.
Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу. Какая
именно и в чем состояла должность значительного лица, это осталось до сих
пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался
значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем,
место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще
значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых
незначительное в глазах прочих есть уже значительное. Впрочем, он старался
усилить значительность многими другими средствами, именно: завел, чтобы
низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в
должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел, а чтоб шло все
порядком строжайшим: коллежский регистратор докладывал бы губернскому
секретарю, губернский секретарь - титулярному или какому приходилось
другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до него. Так уж на
святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит своего
начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник, когда сделали его
правителем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же отгородил
себе особенную комнату, назвавши ее "комнатой присутствия", и поставил у
дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах, которые
брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в "комнате
присутствия" насилу мог уставиться обыкновенный письменный стол. Приемы и
обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны.
Главным основанием его системы была строгость. "Строгость, строгость и -
строгость", - говаривал он обыкновенно и при последнем слове обыкновенно
смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем,
этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников,
составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в
надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал стоя
ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его с
низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: "Как вы смеете?
Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?" Впрочем,
он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский
чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то
спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему
случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек
очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как
только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже
его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало
жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время
несравненно лучше. В глазах его иногда видно было
предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, - итак,
сумма оказалась самая бездельная. Один кто-то, движимый состраданием,
решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом,
сказавши, чтоб он поспел не к квартальному, потому что хоть и может
случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет
каким-нибудь образом шинель, но шинель все-таки останется в полиции, если
он не представит законных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше
всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу, что значительное
лицо, спишась и сносясь с кем следует, может заставить успешнее идти дело.
Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу. Какая
именно и в чем состояла должность значительного лица, это осталось до сих
пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался
значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем,
место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще
значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых
незначительное в глазах прочих есть уже значительное. Впрочем, он старался
усилить значительность многими другими средствами, именно: завел, чтобы
низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в
должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел, а чтоб шло все
порядком строжайшим: коллежский регистратор докладывал бы губернскому
секретарю, губернский секретарь - титулярному или какому приходилось
другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до него. Так уж на
святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит своего
начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник, когда сделали его
правителем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же отгородил
себе особенную комнату, назвавши ее "комнатой присутствия", и поставил у
дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах, которые
брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в "комнате
присутствия" насилу мог уставиться обыкновенный письменный стол. Приемы и
обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны.
Главным основанием его системы была строгость. "Строгость, строгость и -
строгость", - говаривал он обыкновенно и при последнем слове обыкновенно
смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем,
этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников,
составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в
надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал стоя
ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его с
низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: "Как вы смеете?
Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?" Впрочем,
он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский
чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то
спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему
случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек
очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как
только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже
его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало
жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время
несравненно лучше. В глазах его иногда видно было