жно будет снести к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом
этаже по черной лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну
по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких
других панталон и фраков, - разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и
не питал в голове какого-нибудь другого предприятия. Об этом портном,
конечно, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено, чтобы в
повести характер всякого лица был совершенно означен, то, нечего делать,
подавайте нам и Петровича сюда. Сначала он назывался просто Григорий и был
крепостным человеком у какого-то барина; Петровичем он начал называться с
тех пор, как получил отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким
праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору, по всем церковным,
где только стоял в календаре крестик. С этой стороны он был верен дедовским
обычаям, и, споря с женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как мы
уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к
сожалению, о ней не много было известно, разве только то, что у Петровича
есть жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не
могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только
гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши
какой-то особый голос.
Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать
справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем
спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует
неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, - взбираясь по
лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович,
и мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена,
потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне,
что нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Акакиевич прошел
через кухню, не замеченный даже самою хозяйкою, и вступил наконец в
комнату, где увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном некрашеном
столе и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по
обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в
глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то
изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у
Петровича висел моток шелку и ниток, а на коленях была какая-то ветошь. Он
уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень
сердился на темноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: "Не лезет,
варварка; уела ты меня, шельма этакая!" Акакию Акакиевичу было неприятно,
что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он любил
что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под
куражем, или, как выражалась жена его, "осадился сивухой, одноглазый черт".
В таком состоянии Петрович обыкновенно очень охотно уступал и соглашался,
всякий раз даже кланялся и благодарил. Потом, правда, приходила жена,
плачусь, что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник, бывало,
один прибавишь, и дело в шляпе. Теперь же Петрович был, казалось, в трезвом
состоянии, а потому крут, несговорчив и охотник заламливать черт знает
какие цены. Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уже, как говорится,
на попятный двор, но уж дело было начато. Петрович прищурил на него очень
пристально свой единственный глаз, и Акакий Акакиевич невольно выговорил:
-
этаже по черной лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну
по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких
других панталон и фраков, - разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и
не питал в голове какого-нибудь другого предприятия. Об этом портном,
конечно, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено, чтобы в
повести характер всякого лица был совершенно означен, то, нечего делать,
подавайте нам и Петровича сюда. Сначала он назывался просто Григорий и был
крепостным человеком у какого-то барина; Петровичем он начал называться с
тех пор, как получил отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким
праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору, по всем церковным,
где только стоял в календаре крестик. С этой стороны он был верен дедовским
обычаям, и, споря с женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как мы
уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к
сожалению, о ней не много было известно, разве только то, что у Петровича
есть жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не
могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только
гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши
какой-то особый голос.
Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать
справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем
спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует
неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, - взбираясь по
лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович,
и мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена,
потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне,
что нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Акакиевич прошел
через кухню, не замеченный даже самою хозяйкою, и вступил наконец в
комнату, где увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном некрашеном
столе и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по
обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в
глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то
изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у
Петровича висел моток шелку и ниток, а на коленях была какая-то ветошь. Он
уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень
сердился на темноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: "Не лезет,
варварка; уела ты меня, шельма этакая!" Акакию Акакиевичу было неприятно,
что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он любил
что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под
куражем, или, как выражалась жена его, "осадился сивухой, одноглазый черт".
В таком состоянии Петрович обыкновенно очень охотно уступал и соглашался,
всякий раз даже кланялся и благодарил. Потом, правда, приходила жена,
плачусь, что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник, бывало,
один прибавишь, и дело в шляпе. Теперь же Петрович был, казалось, в трезвом
состоянии, а потому крут, несговорчив и охотник заламливать черт знает
какие цены. Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уже, как говорится,
на попятный двор, но уж дело было начато. Петрович прищурил на него очень
пристально свой единственный глаз, и Акакий Акакиевич невольно выговорил:
-