авшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя
его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер - истратить его в
комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного
круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в
четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и
кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих
пожертвований, отказов от обедов, гуляний, - словом, даже в то время, когда
все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть
в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями,
затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи
какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и
ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда
не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому
пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, -
словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, - Акакий Акакиевич не
предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь
видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать,
улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать
завтра? Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами
жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до
глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на
жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным,
надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов,
ни от кого не берут их сами.
Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год
жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз,
хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно
в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он
давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные
чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у
занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах,
бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит
в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть
улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают
таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к
должностным отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал
чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и
плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное
пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его
шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех
местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно
до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать,
что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от
нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом
деле, она имела какое-то странное устройство: воротник ее уменьшался с
каждым годом все более и более, ибо служил на подтачиванье других частей
ее. Подтачиванье не показывало искусства портного и выходило, точно,
мешковато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что
шинель ну
его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер - истратить его в
комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного
круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в
четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и
кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих
пожертвований, отказов от обедов, гуляний, - словом, даже в то время, когда
все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть
в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями,
затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи
какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и
ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда
не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому
пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, -
словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, - Акакий Акакиевич не
предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь
видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать,
улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать
завтра? Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами
жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до
глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на
жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным,
надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов,
ни от кого не берут их сами.
Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год
жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз,
хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно
в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он
давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные
чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у
занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах,
бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит
в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть
улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают
таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к
должностным отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал
чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и
плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное
пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его
шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех
местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно
до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать,
что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от
нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом
деле, она имела какое-то странное устройство: воротник ее уменьшался с
каждым годом все более и более, ибо служил на подтачиванье других частей
ее. Подтачиванье не показывало искусства портного и выходило, точно,
мешковато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что
шинель ну