по
собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное все
было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький
галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем
"поцелуя", эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья,
маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем
"скромностей". Эти "скромности" скрывали напереди и сзади то, что уже не
могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать, что
там-то именно и была самая погибель. Длинные перчатки были надеты не вплоть
до рукавов, но обдуманно оставляли обнаженными возбудительные части рук
повыше локтя, которые у многих дышали завидною полнотою; у иных даже
лопнули лайковые перчатки, побужденные надвинуться далее, - словом,
кажется, как будто на всем было написано: нет, это не губерния, это
столица, это сам Париж! Только местами вдруг высовывался какой-нибудь не
виданный землею чепец или даже какое-то чуть не павлиное перо в противность
всем модам, по собственному вкусу. Но уж без этого нельзя, таково свойство
губернского города: где-нибудь уж он непременно оборвется. Чичиков, стоя
перед ними, думал: "Которая, однако же, сочинительница письма?" - и высунул
было вперед нос; но по самому носу дернул его целый ряд локтей, обшлагов,
рукавов, концов лент, душистых шемизеток и платьев. Галопад летел во всю
пропалую: почтмейстерша, капитан-исправник, дама с голубым пером, дама с
белым пером, грузинский князь Чипхайхилидзев, чиновник из Петербурга,
чиновник из Москвы, француз Куку, Перхуновский, Беребендовский - все
поднялось и понеслось.
- Вона! пошла писать губерния! - проговорил Чичиков, попятившись
назад, и как только дамы расселись по местам, он вновь начал выглядывать:
нельзя ли по выражению в лице и в глазах узнать, которая была
сочинительница; но никак нельзя было узнать ни по выражению в лице, ни по
выражению в глазах, которая была сочинительница. Везде было заметно такое
чуть-чуть обнаруженное, такое неуловимо-тонкое, у! какое тонкое!.. "Нет, -
сказал сам в себе Чичиков, - женщины, это такой предмет... - Здесь он и
рукой махнул: - просто и говорить нечего! Поди-ка попробуй рассказать или
передать все то, что бегает на их лицах, все те излучинки, намеки, - а вот
просто ничего не передашь. Одни глаза их такое бесконечное государство, в
которое заехал человек - и поминай как звали! Уж его оттуда ни крючком,
ничем не вытащишь. Ну попробуй, например, рассказать один блеск их:
влажный, бархатный, сахарный. Бог их знает какого нет еще! и жесткий, и
мягкий, и даже совсем томный, или, как иные говорят, в неге, или без неги,
но пуще, нежели в неге - так вот зацепит за сердце, да и поведет по всей
душе, как будто смычком. Нет, просто не приберешь слова: галантёрная
половина человеческого рода, да и ничего больше!"
Виноват! Кажется, из уст нашего героя излетело словцо, подмеченное на
улице. Что ж делать? Таково на Руси положение писателя! Впрочем, если слово
из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде
всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного
порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они,
пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с
сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос картавя,
по-английски произнесут как следует птице, и даже физиономию сделают
птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать
собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное все
было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький
галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем
"поцелуя", эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья,
маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем
"скромностей". Эти "скромности" скрывали напереди и сзади то, что уже не
могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать, что
там-то именно и была самая погибель. Длинные перчатки были надеты не вплоть
до рукавов, но обдуманно оставляли обнаженными возбудительные части рук
повыше локтя, которые у многих дышали завидною полнотою; у иных даже
лопнули лайковые перчатки, побужденные надвинуться далее, - словом,
кажется, как будто на всем было написано: нет, это не губерния, это
столица, это сам Париж! Только местами вдруг высовывался какой-нибудь не
виданный землею чепец или даже какое-то чуть не павлиное перо в противность
всем модам, по собственному вкусу. Но уж без этого нельзя, таково свойство
губернского города: где-нибудь уж он непременно оборвется. Чичиков, стоя
перед ними, думал: "Которая, однако же, сочинительница письма?" - и высунул
было вперед нос; но по самому носу дернул его целый ряд локтей, обшлагов,
рукавов, концов лент, душистых шемизеток и платьев. Галопад летел во всю
пропалую: почтмейстерша, капитан-исправник, дама с голубым пером, дама с
белым пером, грузинский князь Чипхайхилидзев, чиновник из Петербурга,
чиновник из Москвы, француз Куку, Перхуновский, Беребендовский - все
поднялось и понеслось.
- Вона! пошла писать губерния! - проговорил Чичиков, попятившись
назад, и как только дамы расселись по местам, он вновь начал выглядывать:
нельзя ли по выражению в лице и в глазах узнать, которая была
сочинительница; но никак нельзя было узнать ни по выражению в лице, ни по
выражению в глазах, которая была сочинительница. Везде было заметно такое
чуть-чуть обнаруженное, такое неуловимо-тонкое, у! какое тонкое!.. "Нет, -
сказал сам в себе Чичиков, - женщины, это такой предмет... - Здесь он и
рукой махнул: - просто и говорить нечего! Поди-ка попробуй рассказать или
передать все то, что бегает на их лицах, все те излучинки, намеки, - а вот
просто ничего не передашь. Одни глаза их такое бесконечное государство, в
которое заехал человек - и поминай как звали! Уж его оттуда ни крючком,
ничем не вытащишь. Ну попробуй, например, рассказать один блеск их:
влажный, бархатный, сахарный. Бог их знает какого нет еще! и жесткий, и
мягкий, и даже совсем томный, или, как иные говорят, в неге, или без неги,
но пуще, нежели в неге - так вот зацепит за сердце, да и поведет по всей
душе, как будто смычком. Нет, просто не приберешь слова: галантёрная
половина человеческого рода, да и ничего больше!"
Виноват! Кажется, из уст нашего героя излетело словцо, подмеченное на
улице. Что ж делать? Таково на Руси положение писателя! Впрочем, если слово
из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде
всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного
порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они,
пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с
сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос картавя,
по-английски произнесут как следует птице, и даже физиономию сделают
птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать