мо; откуда и кто принес его, ничего нельзя было
узнать; трактирный слуга отозвался, что принесли-де и не велели сказывать
от кого. Письмо начиналось очень решительно, именно так: "Нет, я должна к
тебе писать!" Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между
душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти
полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей
справедливости, так что считаем почти необходимым их выписать: "Что жизнь
наша? - Долина, где поселились горести. Что свет? - Толпа людей, которая не
чувствует". Затем писавшая упоминала, что омочает слезами строки нежной
матери, которая, протекло двадцать пять лет, как уже не существует на
свете; приглашали Чичикова в пустыню, оставить навсегда город, где люди в
душных оградах не пользуются воздухом; окончание письма отзывалось даже
решительным отчаяньем и заключалось такими стихами:
Две горлицы покажут
Тебе мой хладный прах.
Воркуя томно, скажут,
Что она умерла во слезах.
В последней строке не было размера, но это, впрочем, ничего: письмо
было написано в духе тогдашнего времени. Никакой подписи тоже не было: ни
имени, ни фамилии, ни даже месяца и числа. В postscriptum было только
прибавлено, что его собственное сердце должно отгадать писавшую и что на
бале у губернатора, имеющем быть завтра, будет присутствовать сам оригинал.
Это очень его заинтересовало. В анониме было так много заманчивого и
подстрекающего любопытство, что он перечел и в другой и в третий раз письмо
и наконец сказал: "Любопытно бы, однако ж, знать, кто бы такая была
писавшая!" Словом, дело, как видно, сделалось сурьезно; более часу он все
думал об этом, наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: "А письмо
очень, очень кудряво написано!" Потом, само собой разумеется, письмо было
свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и
пригласительным свадебным билетом, семь лет сохранявшимся в том же
положении и на том же месте. Немного спустя принесли к нему, точно,
приглашенье на бал к губернатору, - дело весьма обыкновенное в губернских
городах: где губернатор, там и бал, иначе никак не будет надлежащей любви и
уважения со стороны дворянства.
Все постороннее было в ту ж минуту оставлено и отстранено прочь, и все
было устремлено на приготовление к балу; ибо, точно, было много
побудительных и задирающих причин. Зато, может быть, от самого создания
света не было употреблено столько времени на туалет. Целый час был посвящен
только на одно рассматривание лица в зеркале. Пробовалось сообщить ему
множество разных выражений: то важное и степенное, то почтительное, но с
некоторою улыбкою, то просто почтительное без улыбки; отпущено было в
зеркало несколько поклонов в сопровождении неясных звуков, отчасти похожих
на французские, хотя по-французски Чичиков не знал вовсе. Он сделал даже
самому себе множество приятных сюрпризов, подмигнул бровью и губами и
сделал кое-что даже языком; словом, мало ли чего не делаешь, оставшись
один, чувствуя притом, что хорош, да к тому же будучи уверен, что никто не
заглядывает в щелку. Наконец он слегка трепнул себя по подбородку,
сказавши: "Ах ты мордашка эдакой!" - и стал одеваться. Самое довольное
расположение сопровождало его во все время одевания: надевая подтяжки или
повязывая галстук, он расшаркивался и кланялся с особенною ловкостью и хотя
никогда не танцевал, но сделал антраша. Это антраша произвело ма
узнать; трактирный слуга отозвался, что принесли-де и не велели сказывать
от кого. Письмо начиналось очень решительно, именно так: "Нет, я должна к
тебе писать!" Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между
душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти
полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей
справедливости, так что считаем почти необходимым их выписать: "Что жизнь
наша? - Долина, где поселились горести. Что свет? - Толпа людей, которая не
чувствует". Затем писавшая упоминала, что омочает слезами строки нежной
матери, которая, протекло двадцать пять лет, как уже не существует на
свете; приглашали Чичикова в пустыню, оставить навсегда город, где люди в
душных оградах не пользуются воздухом; окончание письма отзывалось даже
решительным отчаяньем и заключалось такими стихами:
Две горлицы покажут
Тебе мой хладный прах.
Воркуя томно, скажут,
Что она умерла во слезах.
В последней строке не было размера, но это, впрочем, ничего: письмо
было написано в духе тогдашнего времени. Никакой подписи тоже не было: ни
имени, ни фамилии, ни даже месяца и числа. В postscriptum было только
прибавлено, что его собственное сердце должно отгадать писавшую и что на
бале у губернатора, имеющем быть завтра, будет присутствовать сам оригинал.
Это очень его заинтересовало. В анониме было так много заманчивого и
подстрекающего любопытство, что он перечел и в другой и в третий раз письмо
и наконец сказал: "Любопытно бы, однако ж, знать, кто бы такая была
писавшая!" Словом, дело, как видно, сделалось сурьезно; более часу он все
думал об этом, наконец, расставив руки и наклоня голову, сказал: "А письмо
очень, очень кудряво написано!" Потом, само собой разумеется, письмо было
свернуто и уложено в шкатулку, в соседстве с какою-то афишею и
пригласительным свадебным билетом, семь лет сохранявшимся в том же
положении и на том же месте. Немного спустя принесли к нему, точно,
приглашенье на бал к губернатору, - дело весьма обыкновенное в губернских
городах: где губернатор, там и бал, иначе никак не будет надлежащей любви и
уважения со стороны дворянства.
Все постороннее было в ту ж минуту оставлено и отстранено прочь, и все
было устремлено на приготовление к балу; ибо, точно, было много
побудительных и задирающих причин. Зато, может быть, от самого создания
света не было употреблено столько времени на туалет. Целый час был посвящен
только на одно рассматривание лица в зеркале. Пробовалось сообщить ему
множество разных выражений: то важное и степенное, то почтительное, но с
некоторою улыбкою, то просто почтительное без улыбки; отпущено было в
зеркало несколько поклонов в сопровождении неясных звуков, отчасти похожих
на французские, хотя по-французски Чичиков не знал вовсе. Он сделал даже
самому себе множество приятных сюрпризов, подмигнул бровью и губами и
сделал кое-что даже языком; словом, мало ли чего не делаешь, оставшись
один, чувствуя притом, что хорош, да к тому же будучи уверен, что никто не
заглядывает в щелку. Наконец он слегка трепнул себя по подбородку,
сказавши: "Ах ты мордашка эдакой!" - и стал одеваться. Самое довольное
расположение сопровождало его во все время одевания: надевая подтяжки или
повязывая галстук, он расшаркивался и кланялся с особенною ловкостью и хотя
никогда не танцевал, но сделал антраша. Это антраша произвело ма