порили, кричали, говорили обо всем: об политике, об военном даже
деле, излагали вольные мысли, за которые в другое время сами бы высекли
своих детей. Решили тут же множество самых затруднительных вопросов.
Чичиков никогда не чувствовал себя в таком веселом расположении, воображал
себя уже настоящим херсонским помещиком, говорил об разных улучшениях: о
трехпольном хозяйстве, о счастии и блаженстве двух душ, и стал читать
Собакевичу послание в стихах Вертера к Шарлотте, на которое тот хлопал
только глазами, сидя в креслах, ибо после осетра чувствовал большой позыв
ко сну. Чичиков смекнул и сам, что начал уже слишком развязываться,
попросил экипажа и воспользовался прокурорскими дрожками. Прокурорский
кучер, как оказалось в дороге, был малый опытный, потому что правил одной
только рукой, а другую засунув назад, придерживал ею барина. Таким образом,
уже на прокурорских дрожках доехал он к себе в гостиницу, где долго еще у
него вертелся на языке всякий вздор: белокурая невеста с румянцем и ямочкой
на правой щеке, херсонские деревни, капиталы. Селифану даже были даны
кое-какие хозяйственные приказания: собрать всех вновь переселившихся
мужиков, чтобы сделать всем лично поголовную перекличку. Селифан молча
слушал очень долго и потом вышел из комнаты, сказавши Петрушке:"Ступай
раздевать барина!" Петрушка принялся снимать с него сапоги и чуть не стащил
вместе с ними на пол и самого барина. Но наконец сапоги были сняты, барин
разделся как следует и, поворочавшись несколько времени на постеле, которая
скрыпела немилосердно, заснул решительно херсонским помещиком. А Петрушка
между тем вынес на коридор панталоны и фрак брусничного цвета с искрой,
который, растопыривши на деревянную вешалку, начал бить хлыстом и щеткой,
напустивши пыли на весь коридор. Готовясь уже снять их, он взглянул с
галереи вниз и увидел Селифана, возвращавшегося из конюшни. Они встретились
взглядами и чутьем поняли друг друга: барин-де завалился спать, можно и
заглянуть кое-куда. Тот же час, отнесши в комнату фрак и панталоны,
Петрушка сошел вниз, и оба пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели
путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем. Прогулку сделали
они недалекую: именно, перешли только на другую сторону улицы, к дому,
бывшему насупротив гостиницы, и вошли в низенькую стеклянную закоптившуюся
дверь, приводившую почти в подвал, где уже сидело за деревянными столами
много всяких: и бривших и не бривших бороды, и в нагольных тулупах и просто
в рубахе, а кое-кто и во фризовой шинели. Что делали там Петрушка с
Селифаном, бог их ведает, но вышли они оттуда через час, взявшись за руки,
сохраняя совершенное молчание, оказывая друг другу большое внимание и
предостерегая взаимно от всяких углов. Рука в руку, не выпуская друг друга,
они целые четверть часа взбирались на лестницу, наконец одолели ее и
взошли. Петрушка остановился с минуту перед низенькою своею кроватью,
придумывая, как бы лечь приличнее, и лег совершенно поперек, так что ноги
его упирались в пол. Селифан лег и сам на той же кровати, поместив голову у
Петрушки на брюхе и позабыв о том, что ему следовало спать вовсе не здесь,
а, может быть, в людской, если не в конюшне близ лошадей. Оба заснули в ту
же минуту, поднявши храп неслыханной густоты, на который барин из другой
комнаты отвечал тонким носовым свистом. Скоро вслед за ними все
угомонились, и гостиница объялась непробудным сном; только в одном окошечке
виден еще был свет, где жил какой-то приехавш
деле, излагали вольные мысли, за которые в другое время сами бы высекли
своих детей. Решили тут же множество самых затруднительных вопросов.
Чичиков никогда не чувствовал себя в таком веселом расположении, воображал
себя уже настоящим херсонским помещиком, говорил об разных улучшениях: о
трехпольном хозяйстве, о счастии и блаженстве двух душ, и стал читать
Собакевичу послание в стихах Вертера к Шарлотте, на которое тот хлопал
только глазами, сидя в креслах, ибо после осетра чувствовал большой позыв
ко сну. Чичиков смекнул и сам, что начал уже слишком развязываться,
попросил экипажа и воспользовался прокурорскими дрожками. Прокурорский
кучер, как оказалось в дороге, был малый опытный, потому что правил одной
только рукой, а другую засунув назад, придерживал ею барина. Таким образом,
уже на прокурорских дрожках доехал он к себе в гостиницу, где долго еще у
него вертелся на языке всякий вздор: белокурая невеста с румянцем и ямочкой
на правой щеке, херсонские деревни, капиталы. Селифану даже были даны
кое-какие хозяйственные приказания: собрать всех вновь переселившихся
мужиков, чтобы сделать всем лично поголовную перекличку. Селифан молча
слушал очень долго и потом вышел из комнаты, сказавши Петрушке:"Ступай
раздевать барина!" Петрушка принялся снимать с него сапоги и чуть не стащил
вместе с ними на пол и самого барина. Но наконец сапоги были сняты, барин
разделся как следует и, поворочавшись несколько времени на постеле, которая
скрыпела немилосердно, заснул решительно херсонским помещиком. А Петрушка
между тем вынес на коридор панталоны и фрак брусничного цвета с искрой,
который, растопыривши на деревянную вешалку, начал бить хлыстом и щеткой,
напустивши пыли на весь коридор. Готовясь уже снять их, он взглянул с
галереи вниз и увидел Селифана, возвращавшегося из конюшни. Они встретились
взглядами и чутьем поняли друг друга: барин-де завалился спать, можно и
заглянуть кое-куда. Тот же час, отнесши в комнату фрак и панталоны,
Петрушка сошел вниз, и оба пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели
путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем. Прогулку сделали
они недалекую: именно, перешли только на другую сторону улицы, к дому,
бывшему насупротив гостиницы, и вошли в низенькую стеклянную закоптившуюся
дверь, приводившую почти в подвал, где уже сидело за деревянными столами
много всяких: и бривших и не бривших бороды, и в нагольных тулупах и просто
в рубахе, а кое-кто и во фризовой шинели. Что делали там Петрушка с
Селифаном, бог их ведает, но вышли они оттуда через час, взявшись за руки,
сохраняя совершенное молчание, оказывая друг другу большое внимание и
предостерегая взаимно от всяких углов. Рука в руку, не выпуская друг друга,
они целые четверть часа взбирались на лестницу, наконец одолели ее и
взошли. Петрушка остановился с минуту перед низенькою своею кроватью,
придумывая, как бы лечь приличнее, и лег совершенно поперек, так что ноги
его упирались в пол. Селифан лег и сам на той же кровати, поместив голову у
Петрушки на брюхе и позабыв о том, что ему следовало спать вовсе не здесь,
а, может быть, в людской, если не в конюшне близ лошадей. Оба заснули в ту
же минуту, поднявши храп неслыханной густоты, на который барин из другой
комнаты отвечал тонким носовым свистом. Скоро вслед за ними все
угомонились, и гостиница объялась непробудным сном; только в одном окошечке
виден еще был свет, где жил какой-то приехавш