писать, чтоб не платить ничего подьячим. Форменный порядок был ему
совершенно известен: бойко выставил он большими буквами: "Тысяча восемьсот
такого-то года", потом вслед за тем мелкими: "помещик такой-то", и все, что
следует. В два часа готово было все. Когда взглянул он потом на эти
листики, на мужиков, которые, точно, были когда-то мужиками, работали,
пахали, пьянствовали, извозничали, обманывали бар, а может быть, и просто
были хорошими мужиками, то какое-то странное, непонятное ему самому чувство
овладело им. Каждая из записочек как будто имела какой-то особенный
характер, и чрез то как будто бы самые мужики получали свой собственный
характер. Мужики, принадлежавшие Коробочке, все почти были с придатками и
прозвищами. Записка Плюшкина отличалась краткостию в слоге: часто были
выставлены только начальные слова имен и отчеств и потом две точки. Реестр
Собакевича поражал необыкновенною полнотою и обстоятельностью, ни одно из
качеств мужика не было пропущено; об одном было сказано: "хороший столяр",
к другому приписано:"дело смыслит и хмельного не берет". Означено было
также обстоятельно, кто отец, и кто мать, и какого оба были поведения; у
одного только какого-то Федотова было написано: "отец неизвестно кто, а
родился от дворовой девки Капитолины, но хорошего нрава и не вор". Все сии
подробности придавали какой-то особенный вид свежести: казалось, как будто
мужики еще вчера были живы. Смотря долго на имена их, он умилился духом и,
вздохнувши, произнес: "Батюшки мои, сколько вас здесь напичкано! что вы,
сердечные мои, поделывали на веку своем? как перебивались?" И глаза его
невольно остановились на одной фамилии: это был известный Петр Савельев
Неуважай-Корыто, принадлежавший когда-то помещице Коробочке. Он опять не
утерпел, чтоб не сказать:"Эх, какой длинный, во всю строку разъехался!
Мастер ли ты был, или просто мужик, и какою смертью тебя прибрало? в кабаке
ли, или середи дороги переехал тебя сонного неуклюжий обоз? Пробка Степан,
плотник, трезвости примерной А! вот он, Степан Пробка, вот тот богатырь,
что в гвардию годился бы! Чай, все губернии исходил с топором за поясом и
сапогами на плечах, съедал на грош хлеба да на два сушеной рыбы, а в мошне,
чай, притаскивал всякий раз домой целковиков по сту, а может, и
государственную зашивал в холстяные штаны или затыкал в сапог, - где тебя
прибрало? Взмостился ли ты для большего прибытку под церковный купол, а
может быть, и на крест потащился и, поскользнувшись, оттуда, с перекладины,
шлепнулся оземь, и только какой-нибудь стоявший возле тебя дядя Михей,
почесав рукою в затылке, примолвил: "Эх, Ваня, угораздило тебя!" - а сам,
подвязавшись веревкой, полез на твое место. Максим Телятников, сапожник.
Хе, сапожник! "Пьян, как сапожник", говорит пословица. Знаю, знаю тебя,
голубчик; если хочешь, всю историю твою расскажу: учился ты у немца,
который кормил вас всех вместе, бил ремнем по спине за неаккуратность и не
выпускал на улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник, и не
нахвалился тобою немец, говоря с женой или с камрадом. А как кончилось твое
ученье: "А вот теперь я заведусь своим домком, - сказал ты, - да не так,
как немец, что из копейки тянется, а вдруг разбогатею" И вот, давши барину
порядочный оброк, завел ты лавчонку, набрав заказов кучу, и пошел работать.
Достал где-то втридешева гнилушки кожи и выиграл, точно, вдвое на всяком
сапоге, да через недели две перелопались твои сапоги, и выбранили тебя
подлейшим образом. И вот лавчон
совершенно известен: бойко выставил он большими буквами: "Тысяча восемьсот
такого-то года", потом вслед за тем мелкими: "помещик такой-то", и все, что
следует. В два часа готово было все. Когда взглянул он потом на эти
листики, на мужиков, которые, точно, были когда-то мужиками, работали,
пахали, пьянствовали, извозничали, обманывали бар, а может быть, и просто
были хорошими мужиками, то какое-то странное, непонятное ему самому чувство
овладело им. Каждая из записочек как будто имела какой-то особенный
характер, и чрез то как будто бы самые мужики получали свой собственный
характер. Мужики, принадлежавшие Коробочке, все почти были с придатками и
прозвищами. Записка Плюшкина отличалась краткостию в слоге: часто были
выставлены только начальные слова имен и отчеств и потом две точки. Реестр
Собакевича поражал необыкновенною полнотою и обстоятельностью, ни одно из
качеств мужика не было пропущено; об одном было сказано: "хороший столяр",
к другому приписано:"дело смыслит и хмельного не берет". Означено было
также обстоятельно, кто отец, и кто мать, и какого оба были поведения; у
одного только какого-то Федотова было написано: "отец неизвестно кто, а
родился от дворовой девки Капитолины, но хорошего нрава и не вор". Все сии
подробности придавали какой-то особенный вид свежести: казалось, как будто
мужики еще вчера были живы. Смотря долго на имена их, он умилился духом и,
вздохнувши, произнес: "Батюшки мои, сколько вас здесь напичкано! что вы,
сердечные мои, поделывали на веку своем? как перебивались?" И глаза его
невольно остановились на одной фамилии: это был известный Петр Савельев
Неуважай-Корыто, принадлежавший когда-то помещице Коробочке. Он опять не
утерпел, чтоб не сказать:"Эх, какой длинный, во всю строку разъехался!
Мастер ли ты был, или просто мужик, и какою смертью тебя прибрало? в кабаке
ли, или середи дороги переехал тебя сонного неуклюжий обоз? Пробка Степан,
плотник, трезвости примерной А! вот он, Степан Пробка, вот тот богатырь,
что в гвардию годился бы! Чай, все губернии исходил с топором за поясом и
сапогами на плечах, съедал на грош хлеба да на два сушеной рыбы, а в мошне,
чай, притаскивал всякий раз домой целковиков по сту, а может, и
государственную зашивал в холстяные штаны или затыкал в сапог, - где тебя
прибрало? Взмостился ли ты для большего прибытку под церковный купол, а
может быть, и на крест потащился и, поскользнувшись, оттуда, с перекладины,
шлепнулся оземь, и только какой-нибудь стоявший возле тебя дядя Михей,
почесав рукою в затылке, примолвил: "Эх, Ваня, угораздило тебя!" - а сам,
подвязавшись веревкой, полез на твое место. Максим Телятников, сапожник.
Хе, сапожник! "Пьян, как сапожник", говорит пословица. Знаю, знаю тебя,
голубчик; если хочешь, всю историю твою расскажу: учился ты у немца,
который кормил вас всех вместе, бил ремнем по спине за неаккуратность и не
выпускал на улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник, и не
нахвалился тобою немец, говоря с женой или с камрадом. А как кончилось твое
ученье: "А вот теперь я заведусь своим домком, - сказал ты, - да не так,
как немец, что из копейки тянется, а вдруг разбогатею" И вот, давши барину
порядочный оброк, завел ты лавчонку, набрав заказов кучу, и пошел работать.
Достал где-то втридешева гнилушки кожи и выиграл, точно, вдвое на всяком
сапоге, да через недели две перелопались твои сапоги, и выбранили тебя
подлейшим образом. И вот лавчон