е нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь: пусть его положит на то же
место, или нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка, да
благословит вас бог, а письмо-то председателю вы отдайте. Да! пусть
прочтет, он мой старый знакомый. Как же! были с ним однокорытниками!
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его
со двора, после чего велел ворота тот же час запереть, потом обошел
кладовые, с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа, которые стояли
на всех углах, колотя деревянными лопатками в пустой бочонок, наместо
чугунной доски; после того заглянул в кухню, где под видом того чтобы
попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и,
выбранивши всех до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился
в свою комнату. Оставшись один, он даже подумал о том, как бы ему
возблагодарить гостя за такое в самом деле беспримерное великодушие. "Я ему
подарю, - подумал он про себя, - карманные часы: они ведь хорошие,
серебряные часы, а не то чтобы какие-нибудь томпаковые или бронзовые;
немножко поиспорчены, да ведь он себе переправит; он человек еще молодой,
так ему нужны карманные част, чтобы понравиться своей невесте! Или нет, -
прибавил он после некоторого размышления, - лучше я оставлю их ему после
моей смерти, в духовной, чтобы вспоминал обо мне".
Но герой наш и без часов был в самом веселом расположении духа. Такое
неожиданное приобретение было сущий подарок. В самом деле, что ни говори,
не только одни мертвые души, но еще и беглые, и всего двести с лишком
человек! Конечно, еще подъезжая к деревне Плюшкина, он уже предчувствовал,
что будет кое-какая пожива, но такой прибыточной никак не ожидал. Всю
дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами,
приставивши во рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул
какую-то песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал,
слушал и потом, покачав слегка годовой, сказал: "Вишь ты, как барин поет!"
Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу. Тень со светом
перемешалась совершенно, и казалось, самые предметы перемешалися тоже.
Пестрый шлагбаум принял какой-то неопределенный цвет; усы у стоявшего на
часах солдата казались на лбу и гораздо выше глаз, а носа как будто не было
вовсе. Гром и прыжки дали заметить, что бричка взъехала на мостовую. Фонари
еще не зажигались, кое-где только начинались освещаться окна домов, а в
переулках и закоулках происходили сцены и разговоры, неразлучные с этим
временем во всех городах, где много солдат, извозчиков, работников и
особенного рода существ, в виде дам в красных шалях и башмаках без чулок,
которые, как летучие мыши, шныряют по перекресткам. Чичиков не замечал их и
даже не заметил многих тоненьких чиновников с тросточками, которые,
вероятно сделавши прогулку за городом, возвращались домой. Изредка доходили
до слуха его какие-то, казалось, женские восклицания:"Врешь, пьяница!я
никогда не позволяла ему такого грубиянства!" - или: "Ты не дерись, невежа,
а ступай в часть, там я тебе докажу!.." Словом, те слова которые вдруг
отдадут, как варом, какого-нибудь замечтавшегося двадцатилетнего юношу,
когда, возвращаясь из театра, несет он в голове испанскую улицу, ночь,
чудный женский образ с гитарой и кудрями. Чего нет и что не грезится в
голове его? он в небесах и к Шиллеру заехал в гости - и вдруг раздаются над
ним, как гром, роковые слова, и видит он, что вновь очутился на земле, и
даже н
место, или нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка, да
благословит вас бог, а письмо-то председателю вы отдайте. Да! пусть
прочтет, он мой старый знакомый. Как же! были с ним однокорытниками!
Засим это странное явление, этот съежившийся старичишка проводил его
со двора, после чего велел ворота тот же час запереть, потом обошел
кладовые, с тем чтобы осмотреть, на своих ли местах сторожа, которые стояли
на всех углах, колотя деревянными лопатками в пустой бочонок, наместо
чугунной доски; после того заглянул в кухню, где под видом того чтобы
попробовать, хорошо ли едят люди, наелся препорядочно щей с кашею и,
выбранивши всех до последнего за воровство и дурное поведение, возвратился
в свою комнату. Оставшись один, он даже подумал о том, как бы ему
возблагодарить гостя за такое в самом деле беспримерное великодушие. "Я ему
подарю, - подумал он про себя, - карманные часы: они ведь хорошие,
серебряные часы, а не то чтобы какие-нибудь томпаковые или бронзовые;
немножко поиспорчены, да ведь он себе переправит; он человек еще молодой,
так ему нужны карманные част, чтобы понравиться своей невесте! Или нет, -
прибавил он после некоторого размышления, - лучше я оставлю их ему после
моей смерти, в духовной, чтобы вспоминал обо мне".
Но герой наш и без часов был в самом веселом расположении духа. Такое
неожиданное приобретение было сущий подарок. В самом деле, что ни говори,
не только одни мертвые души, но еще и беглые, и всего двести с лишком
человек! Конечно, еще подъезжая к деревне Плюшкина, он уже предчувствовал,
что будет кое-какая пожива, но такой прибыточной никак не ожидал. Всю
дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами,
приставивши во рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул
какую-то песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан слушал,
слушал и потом, покачав слегка годовой, сказал: "Вишь ты, как барин поет!"
Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу. Тень со светом
перемешалась совершенно, и казалось, самые предметы перемешалися тоже.
Пестрый шлагбаум принял какой-то неопределенный цвет; усы у стоявшего на
часах солдата казались на лбу и гораздо выше глаз, а носа как будто не было
вовсе. Гром и прыжки дали заметить, что бричка взъехала на мостовую. Фонари
еще не зажигались, кое-где только начинались освещаться окна домов, а в
переулках и закоулках происходили сцены и разговоры, неразлучные с этим
временем во всех городах, где много солдат, извозчиков, работников и
особенного рода существ, в виде дам в красных шалях и башмаках без чулок,
которые, как летучие мыши, шныряют по перекресткам. Чичиков не замечал их и
даже не заметил многих тоненьких чиновников с тросточками, которые,
вероятно сделавши прогулку за городом, возвращались домой. Изредка доходили
до слуха его какие-то, казалось, женские восклицания:"Врешь, пьяница!я
никогда не позволяла ему такого грубиянства!" - или: "Ты не дерись, невежа,
а ступай в часть, там я тебе докажу!.." Словом, те слова которые вдруг
отдадут, как варом, какого-нибудь замечтавшегося двадцатилетнего юношу,
когда, возвращаясь из театра, несет он в голове испанскую улицу, ночь,
чудный женский образ с гитарой и кудрями. Чего нет и что не грезится в
голове его? он в небесах и к Шиллеру заехал в гости - и вдруг раздаются над
ним, как гром, роковые слова, и видит он, что вновь очутился на земле, и
даже н