ка твоя запустела, и ты пошел попивать да
валяться по улицам, приговаривая: "Нет, плохо на свете! Нет житья русскому
человеку, всё немцы мешают". Это что за мужик: Елизавета Воробей. Фу ты
пропасть: баба! она как сюда затесалась? Подлец, Собакевич, и здесь надул!"
Чичиков был прав: это была, точно, баба. Как она забралась туда,
неизвестно, но так искусно была прописана, что издали можно было принять ее
за мужика, и даже имя оканчивалось на букву ъ, то есть не Елизавета, а
Елизаветъ. Однако же он это не принял в уваженье, и тут же ее вычеркнул.
"Григорий Доезжай-не-доедешь! Ты что был за человек? Извозом ли промышлял
и, заведши тройку и рогожную кибитку, отрекся навеки от дому, от родной
берлоги, и пошел тащиться с купцами на ярмарку. На дороге ли ты отдал душу
богу, или уходили тебя твои же приятели за какую-нибудь толстую и
краснощекую солдатку, или пригляделись лесному бродяге ременные твои
рукавицы и тройка приземистых, но крепких коньков, или, может, и сам, лежа
на полатях, думал, думал, да ни с того ни с другого заворотил в кабак, а
потом прямо в прорубь, и поминай как звали. Эх, русский народец! не любит
умирать своею смертью! А вы что, мои голубчики? - продолжал он, переводя
глаза на бумажку, где были помечены беглые души Плюшкина, - вы хоть и в
живых еще, а что в вас толку! то же, что и мертвые, и где-то носят вас
теперь ваши быстрые ноги? Плохо ли вам было у Плюшкина, или просто, по
своей охоте, гуляете по лесам да дерете проезжих? По тюрьмам ли сидите, или
пристали к другим господам и пашете землю? Еремей Карякин, Никита Волокита,
сын его Антон Волокита - эти, и по прозвищу видно, что хорошие бегуны.
Попов, дворовый человек, должен быть грамотей: ножа, я чай, не взял в руки,
а проворовался благородным образом. Но вот уж тебя беспашпортного поймал
капитан-исправник. Ты стоишь бодро на очной ставке. "Чей ты?" - говорит
капитан-исправник, ввернувши тебе при сей верной оказии кое-какое крепкое
словцо. "Такого-то и такого-то помещика", - отвечаешь ты бойко. "Зачем ты
здесь?" - говорит капитан исправник. "Отпущен на оброк", - отвечаешь ты без
запинки. "Где твой паспорт?" - "У хозяина, мещанина Пименова". - "Позвать
Пименова! Ты Пименов?" - "Я Пименов". - "Давал он тебе пашпорт свой?" -
"Нет, не давал он мне никакого пашпорта". - "Что ж ты врешь?" - говорит
капитан-исправник с прибавкою кое-какого крепкого словца. "Так точно, -
отвечаешь ты бойко, - я не давал ему, потому что пришел домой поздно, а
отдал на подержание Антипу Прохорову, звонарю". - "Позвать звонаря! Давал
он тебе пашпорт?" - "Нет, не получал я от него пашпорта". - "Что ж ты опять
врешь! - говорит капитан-исправник, скрепивши речь кое-каким крепким
словцом. - Где ж твой пашпорт?" - "Он у меня был, - говоришь ты проворно, -
да, статься может, видно как-нибудь дорогой пообронил его". - "А солдатскую
шинель, - говорит капитан-исправник, загвоздивши тебе опять в придачу
кое-какое крепкое словцо, - зачем стащил? и у священника тоже сундук с
медными деньгами?" - "Никак нет, - говоришь ты, не сдвинувшись, - в
воровском деле никогда еще не оказывался". - "А почему же шинель нашли у
тебя" - "Не могу знать: верно, кто-нибудь другой принес ее". - "Ах ты
бестия, бестия! - говорит капитан-исправник, покачивая головою и взявшись
под бока. - А набейте ему на ноги колодки да сведите в тюрьму". - "Извольте
я с удовольствием", - отвечаешь ты. И вот, вынувши из кармана табакерку, ты
потчеваешь дружелюбно каких-то двух инвалидов, набивающих н
валяться по улицам, приговаривая: "Нет, плохо на свете! Нет житья русскому
человеку, всё немцы мешают". Это что за мужик: Елизавета Воробей. Фу ты
пропасть: баба! она как сюда затесалась? Подлец, Собакевич, и здесь надул!"
Чичиков был прав: это была, точно, баба. Как она забралась туда,
неизвестно, но так искусно была прописана, что издали можно было принять ее
за мужика, и даже имя оканчивалось на букву ъ, то есть не Елизавета, а
Елизаветъ. Однако же он это не принял в уваженье, и тут же ее вычеркнул.
"Григорий Доезжай-не-доедешь! Ты что был за человек? Извозом ли промышлял
и, заведши тройку и рогожную кибитку, отрекся навеки от дому, от родной
берлоги, и пошел тащиться с купцами на ярмарку. На дороге ли ты отдал душу
богу, или уходили тебя твои же приятели за какую-нибудь толстую и
краснощекую солдатку, или пригляделись лесному бродяге ременные твои
рукавицы и тройка приземистых, но крепких коньков, или, может, и сам, лежа
на полатях, думал, думал, да ни с того ни с другого заворотил в кабак, а
потом прямо в прорубь, и поминай как звали. Эх, русский народец! не любит
умирать своею смертью! А вы что, мои голубчики? - продолжал он, переводя
глаза на бумажку, где были помечены беглые души Плюшкина, - вы хоть и в
живых еще, а что в вас толку! то же, что и мертвые, и где-то носят вас
теперь ваши быстрые ноги? Плохо ли вам было у Плюшкина, или просто, по
своей охоте, гуляете по лесам да дерете проезжих? По тюрьмам ли сидите, или
пристали к другим господам и пашете землю? Еремей Карякин, Никита Волокита,
сын его Антон Волокита - эти, и по прозвищу видно, что хорошие бегуны.
Попов, дворовый человек, должен быть грамотей: ножа, я чай, не взял в руки,
а проворовался благородным образом. Но вот уж тебя беспашпортного поймал
капитан-исправник. Ты стоишь бодро на очной ставке. "Чей ты?" - говорит
капитан-исправник, ввернувши тебе при сей верной оказии кое-какое крепкое
словцо. "Такого-то и такого-то помещика", - отвечаешь ты бойко. "Зачем ты
здесь?" - говорит капитан исправник. "Отпущен на оброк", - отвечаешь ты без
запинки. "Где твой паспорт?" - "У хозяина, мещанина Пименова". - "Позвать
Пименова! Ты Пименов?" - "Я Пименов". - "Давал он тебе пашпорт свой?" -
"Нет, не давал он мне никакого пашпорта". - "Что ж ты врешь?" - говорит
капитан-исправник с прибавкою кое-какого крепкого словца. "Так точно, -
отвечаешь ты бойко, - я не давал ему, потому что пришел домой поздно, а
отдал на подержание Антипу Прохорову, звонарю". - "Позвать звонаря! Давал
он тебе пашпорт?" - "Нет, не получал я от него пашпорта". - "Что ж ты опять
врешь! - говорит капитан-исправник, скрепивши речь кое-каким крепким
словцом. - Где ж твой пашпорт?" - "Он у меня был, - говоришь ты проворно, -
да, статься может, видно как-нибудь дорогой пообронил его". - "А солдатскую
шинель, - говорит капитан-исправник, загвоздивши тебе опять в придачу
кое-какое крепкое словцо, - зачем стащил? и у священника тоже сундук с
медными деньгами?" - "Никак нет, - говоришь ты, не сдвинувшись, - в
воровском деле никогда еще не оказывался". - "А почему же шинель нашли у
тебя" - "Не могу знать: верно, кто-нибудь другой принес ее". - "Ах ты
бестия, бестия! - говорит капитан-исправник, покачивая головою и взявшись
под бока. - А набейте ему на ноги колодки да сведите в тюрьму". - "Извольте
я с удовольствием", - отвечаешь ты. И вот, вынувши из кармана табакерку, ты
потчеваешь дружелюбно каких-то двух инвалидов, набивающих н