рашную,
потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных,
раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас
горькая и скучная дорога, и крепкою силою неумолимого резца дерзнувшего
выставить их выпукло и ярко на всенародные очи! Ему не собрать народных
рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного восторга
взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка
с закружившеюся головою и геройским увлеченьем; ему не позабыться в сладком
обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного
суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет
ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол в
ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же
изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя
таланта. Ибо не признаёт современный суд, что равно чудны стекла, озирающие
солнцы и передающие движенья незамеченных насекомых; ибо не: признаёт
современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину,
взятую из презренной жизни, и возвести ее в перл созданья; ибо не признаёт
современный суд, что высокий восторженный смех достоин стать рядом с
высоким лирическим движеньем и что целая пропасть между ним и кривляньем
балаганного скомороха! Не признаёт сего современный суд и все обратит в
упрек и поношенье непризнанному писателю; без разделенья, без ответа, без
участья, как бессемейный путник, останется он один посреди дороги. Сурово
его поприще, и горько почувствует он свое одиночество.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими
странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь
видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время,
когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в
святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром
других речей...
В дорогу! в дорогу! прочь набежавшая на чело морщина и строгий сумрак
лица! Разом и вдруг окунемся в жизнь со всей ее беззвучной трескотней и
бубенчиками и посмотрим, что делает Чичиков.
Чичиков проснулся, потянул руки и ноги и почувствовал, что выспался
хорошо. Полежав минуты две на спине, он щелкнул рукою и вспомнил с
просиявшим лицом, что у него теперь без малого четыреста душ. Тут же
вскочил он с постели, не посмотрел даже на свое лицо, которое любил
искренно и в котором, как кажется, привлекательнее всего находил
подбородок, ибо весьма часто хвалился им пред кем-нибудь из приятелей,
особливо если это происходило во время бритья. "Вот, посмотри, - говорил он
обыкновенно, поглаживая его рукою, - какой у меня подбородок: совсем
круглый!" Но теперь он не взглянул ни на подбородок, ни на лицо, а прямо,
так, как был, надел сафьянные сапоги с резными выкладками всяких цветов,
какими бойко торгует город Торжок благодаря халатным побужденьям русской
натуры, и, по-шотландски, в одной короткой рубашке, позабыв свою
степенность и приличные средние лета, произвел по комнате два прыжка,
пришлепнув себя весьма ловко пяткой ноги. Потом в ту же минуту приступил к
делу: перед шкатулкой потер руки с таким же удовольствием, как потирает их
выехавший на следствие неподкупный земский суд, подходящий к закуске, и тот
же час вынул из нее бумаги. Ему хотелось поскорее кончить все, не
откладывая в долгий ящик. Сам решился он сочинить крепости, написать и
пере
потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных,
раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас
горькая и скучная дорога, и крепкою силою неумолимого резца дерзнувшего
выставить их выпукло и ярко на всенародные очи! Ему не собрать народных
рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного восторга
взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка
с закружившеюся головою и геройским увлеченьем; ему не позабыться в сладком
обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать, наконец, от современного
суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет
ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол в
ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же
изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя
таланта. Ибо не признаёт современный суд, что равно чудны стекла, озирающие
солнцы и передающие движенья незамеченных насекомых; ибо не: признаёт
современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину,
взятую из презренной жизни, и возвести ее в перл созданья; ибо не признаёт
современный суд, что высокий восторженный смех достоин стать рядом с
высоким лирическим движеньем и что целая пропасть между ним и кривляньем
балаганного скомороха! Не признаёт сего современный суд и все обратит в
упрек и поношенье непризнанному писателю; без разделенья, без ответа, без
участья, как бессемейный путник, останется он один посреди дороги. Сурово
его поприще, и горько почувствует он свое одиночество.
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими
странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь
видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время,
когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной в
святый ужас и в блистанье главы и почуют в смущенном трепете величавый гром
других речей...
В дорогу! в дорогу! прочь набежавшая на чело морщина и строгий сумрак
лица! Разом и вдруг окунемся в жизнь со всей ее беззвучной трескотней и
бубенчиками и посмотрим, что делает Чичиков.
Чичиков проснулся, потянул руки и ноги и почувствовал, что выспался
хорошо. Полежав минуты две на спине, он щелкнул рукою и вспомнил с
просиявшим лицом, что у него теперь без малого четыреста душ. Тут же
вскочил он с постели, не посмотрел даже на свое лицо, которое любил
искренно и в котором, как кажется, привлекательнее всего находил
подбородок, ибо весьма часто хвалился им пред кем-нибудь из приятелей,
особливо если это происходило во время бритья. "Вот, посмотри, - говорил он
обыкновенно, поглаживая его рукою, - какой у меня подбородок: совсем
круглый!" Но теперь он не взглянул ни на подбородок, ни на лицо, а прямо,
так, как был, надел сафьянные сапоги с резными выкладками всяких цветов,
какими бойко торгует город Торжок благодаря халатным побужденьям русской
натуры, и, по-шотландски, в одной короткой рубашке, позабыв свою
степенность и приличные средние лета, произвел по комнате два прыжка,
пришлепнув себя весьма ловко пяткой ноги. Потом в ту же минуту приступил к
делу: перед шкатулкой потер руки с таким же удовольствием, как потирает их
выехавший на следствие неподкупный земский суд, подходящий к закуске, и тот
же час вынул из нее бумаги. Ему хотелось поскорее кончить все, не
откладывая в долгий ящик. Сам решился он сочинить крепости, написать и
пере