учка
кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом,
кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные
чернилами, высохшие, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая,
которою хозяин, может быть, ковырял в зубах своих еще до нашествия на
Москву французов.
По стенам навешано было весьма тесно и бестолково несколько картин:
длинный пожелтевший гравюр какого-то сражения, с огромными барабанами,
кричащими солдатами в треугольных шляпах и тонущими конями, без стекла,
вставленный в раму красного дерева с тоненькими бронзовыми полосками и
бронзовыми же кружками по углам. В ряд с ними занимала полстены огромная
почерневшая картина, писанная масляными красками, изображавшая цветы,
фрукты, разрезанный арбуз, кабанью морду и висевшую головою вниз утку. С
середины потолка висела люстра в холстинном мешке, от пыли сделавшаяся
похожею на шелковый кокон, в котором сидит червяк. В углу комнаты была
навалена на полу куча того, что погрубее и что недостойно лежать на столах.
Что именно находилось в куче, решить было трудно, ибо пыли на ней было в
таком изобилии, что руки всякого касавшегося становились похожими на
перчатки; заметнее прочего высовывался оттуда отломленный кусок деревянной
лопаты и старая подошва сапога. Никак бы нельзя было сказать, чтобы в
комнате сей обитало живое существо, если бы не возвещал его пребыванье
старый, поношенный колпак, лежавший на столе. Пока он рассматривал все
странное убранство, отворилась боковая дверь и взошла та же самая ключница,
которую встретил он на дворе. Но тут увидел он, что это был скорее ключник,
чем ключница: ключница по крайней мере не бреет бороды, а этот, напротив
того, брил, и, казалось, довольно редко, потому что весь подбородок с
нижней частью щеки походил у него на скребницу из железной проволоки, какою
чистят на конюшне лошадей. Чичиков, давши вопросительное выражение лицу
своему, ожидал с нетерпеньем, что хочет сказать ему ключник. Ключник тоже с
своей стороны ожидал, что хочет ему сказать Чичиков. Наконец последний,
удивленный таким странным недоумением, решился спросить:
- Что ж барин? у себя, что ли?
- Здесь хозяин, - сказал ключник.
- Где же? - повторил Чичиков.
- Что, батюшка, слепы-то, что ли? - спросил ключник. - Эхва! А вить
хозяин-то я!
Здесь герой наш поневоле отступил назад и поглядел на него пристально.
Ему случалось видеть немало всякого рода людей, даже таких, какие нам с
читателем, может быть, никогда не придется увидать; но такого он еще не
видывал. Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое
же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень
далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком,
чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под
высоко выросших бровей, как мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие
морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился ли где
кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух. Гораздо
замечательнее был наряд его: никакими средствами и стараньями нельзя бы
докопаться, из чего состряпан был его халат: рукава и верхние полы до того
засалились и залоснились, что походили на юфть, какая идет на сапоги;
назади вместо двух болталось четыре полы, из которых охлопьями лезла
хлопчатая бумага. На шее у него тоже было повязано что-то такое, которого
нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли, и
кресел, рюмка с какою-то жидкостью и тремя мухами, накрытая письмом,
кусочек сургучика, кусочек где-то поднятой тряпки, два пера, запачканные
чернилами, высохшие, как в чахотке, зубочистка, совершенно пожелтевшая,
которою хозяин, может быть, ковырял в зубах своих еще до нашествия на
Москву французов.
По стенам навешано было весьма тесно и бестолково несколько картин:
длинный пожелтевший гравюр какого-то сражения, с огромными барабанами,
кричащими солдатами в треугольных шляпах и тонущими конями, без стекла,
вставленный в раму красного дерева с тоненькими бронзовыми полосками и
бронзовыми же кружками по углам. В ряд с ними занимала полстены огромная
почерневшая картина, писанная масляными красками, изображавшая цветы,
фрукты, разрезанный арбуз, кабанью морду и висевшую головою вниз утку. С
середины потолка висела люстра в холстинном мешке, от пыли сделавшаяся
похожею на шелковый кокон, в котором сидит червяк. В углу комнаты была
навалена на полу куча того, что погрубее и что недостойно лежать на столах.
Что именно находилось в куче, решить было трудно, ибо пыли на ней было в
таком изобилии, что руки всякого касавшегося становились похожими на
перчатки; заметнее прочего высовывался оттуда отломленный кусок деревянной
лопаты и старая подошва сапога. Никак бы нельзя было сказать, чтобы в
комнате сей обитало живое существо, если бы не возвещал его пребыванье
старый, поношенный колпак, лежавший на столе. Пока он рассматривал все
странное убранство, отворилась боковая дверь и взошла та же самая ключница,
которую встретил он на дворе. Но тут увидел он, что это был скорее ключник,
чем ключница: ключница по крайней мере не бреет бороды, а этот, напротив
того, брил, и, казалось, довольно редко, потому что весь подбородок с
нижней частью щеки походил у него на скребницу из железной проволоки, какою
чистят на конюшне лошадей. Чичиков, давши вопросительное выражение лицу
своему, ожидал с нетерпеньем, что хочет сказать ему ключник. Ключник тоже с
своей стороны ожидал, что хочет ему сказать Чичиков. Наконец последний,
удивленный таким странным недоумением, решился спросить:
- Что ж барин? у себя, что ли?
- Здесь хозяин, - сказал ключник.
- Где же? - повторил Чичиков.
- Что, батюшка, слепы-то, что ли? - спросил ключник. - Эхва! А вить
хозяин-то я!
Здесь герой наш поневоле отступил назад и поглядел на него пристально.
Ему случалось видеть немало всякого рода людей, даже таких, какие нам с
читателем, может быть, никогда не придется увидать; но такого он еще не
видывал. Лицо его не представляло ничего особенного; оно было почти такое
же, как у многих худощавых стариков, один подбородок только выступал очень
далеко вперед, так что он должен был всякий раз закрывать его платком,
чтобы не заплевать; маленькие глазки еще не потухнули и бегали из-под
высоко выросших бровей, как мыши, когда, высунувши из темных нор остренькие
морды, насторожа уши и моргая усом, они высматривают, не затаился ли где
кот или шалун мальчишка, и нюхают подозрительно самый воздух. Гораздо
замечательнее был наряд его: никакими средствами и стараньями нельзя бы
докопаться, из чего состряпан был его халат: рукава и верхние полы до того
засалились и залоснились, что походили на юфть, какая идет на сапоги;
назади вместо двух болталось четыре полы, из которых охлопьями лезла
хлопчатая бумага. На шее у него тоже было повязано что-то такое, которого
нельзя было разобрать: чулок ли, подвязка ли, и