балкончики под крышами с перилами, неизвестно для каких причин делаемые в
иных русских избах, покосились и почернели даже не живописно. Из-за изб
тянулись во многих местах рядами огромные клади хлеба, застоявшиеся, как
видно, долго; цветом походили они на старый, плохо выжженный кирпич, на
верхушке их росла всякая дрянь, и даже прицепился сбоку кустарник. Хлеб,
как видно, был господский. Из-за хлебных кладей и ветхих крыш возносились и
мелькали на чистом воздухе, то справа, то слева, по мере того как бричка
делала повороты, две сельские церкви, одна возле другой: опустевшая
деревянная и каменная, с желтенькими стенами, испятнанная, истрескавшаяся.
Частями стал выказываться господский дом и наконец глянул весь в том месте,
где цепь изб прервалась и наместо их остался пустырем огород или капустник,
обнесенный низкою, местами изломанною городьбою. Каким-то дряхлым инвалидом
глядел сей странный замок, длинный, длинный непомерно. Местами был он в
один этаж, местами в два; на темной крыше, не везде надежно защищавшей его
старость, торчали два бельведера, один против другого, оба уже
пошатнувшиеся, лишенные когда-то покрывавшей их краски. Стены дома
ощеливали местами нагую штукатурную решетку и, как видно, много потерпели
от всяких непогод, дождей, вихрей и осенних перемен. Из окон только два
были открыты, прочие были заставлены ставнями или даже забиты досками. Эти
два окна, с своей стороны, были тоже подслеповаты; на одном из них темнел
наклеенный треугольник из синей сахарной бумаги.
Старый, обширный, тянувшийся позади дома сад, выходивший за село и
потом пропадавший в поле, заросший и заглохлый, казалось, один освежал эту
обширную деревню и один был вполне живописен в своем картинном опустении.
Зелеными облаками и неправильными трепетолистными куполами лежали на
небесном горизонте соединенные вершины разросшихся на свободе дерев. Белый
колоссальный ствол березы, лишенный верхушки, отломленной бурею или грозою,
подымался из этой зеленой гущи и круглился на воздухе, как правильная
мраморная сверкающая колонна; косой остроконечный излом его, которым он
оканчивался кверху вместо капители, темнел на снежной белизне его, как
шапка или черная птица. Хмель, глушивший внизу кусты бузины, рябины и
лесного орешника и пробежавший потом по верхушке всего частокола, взбегал
наконец вверх и обвивал до половины сломленную березу. Достигнув середины
ее, он оттуда свешивался вниз и начинал уже цеплять вершины других дерев
или же висел на воздухе, завязавши кольцами свои тонкие цепкие крючья,
легко колеблемые воздухом. Местами расходились зеленые чащи, озаренные
солнцем, и показывали неосвещенное между них углубление, зиявшее, как
темная пасть; оно было окинуто тенью, и чуть-чуть мелькали в черной глубине
его: бежавшая узкая дорожка, обрушена нее перилы, пошатнувшаяся беседка,
дуплистый дряхлый ствол ивы, седой чапыжник, густой щетиною вытыкавший
из-за ивы иссохшие от страшной глушины, перепутавшиеся и скрестившиеся
листья и сучья, и, наконец, молодая ветвь клена, протянувшая сбоку свои
зеленые лапы-листы, под один из которых забравшись бог весть каким образом,
солнце превращало его вдруг в прозрачный и огненный, чудно сиявший в этой
густой темноте. В стороне, у самого края сада, несколько высокорослых, не
вровень другим, осин подымали огромные вороньи гнезда на трепетные свои
вершины. У иных из них отдернутые и не вполне отделенные ветви висели вниз
вместе с иссохшими листьями. Словом, все было хорошо,