рился и был большой стрелок: приносил
всегда к обеду тетерек или уток, а иногда и одни воробьиные яйца, из
которых заказывал себе яичницу, потому что больше в целом доме никто ее не
ел. На антресолях жила также его компатриотка, наставница двух девиц. Сам
хозяин являлся к столу в сюртуке, хотя несколько поношенном, но опрятном,
локти были в порядке: нигде никакой заплаты. Но добрая хозяйка умерла;
часть ключей, а с ними мелких забот, перешла к нему. Плюшкин стал
беспокойнее и, как все вдовцы, подозрительнее и скупее. На старшую дочь
Александру Степановну он не мог во всем положиться, да и был прав, потому
что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть
какого кавалерийского полка, и повенчалась с ним где-то наскоро в
деревенской церкви, зная, что отец не любит офицеров по странному
предубеждению, будто бы все военные картежники и мотишки. Отец послал ей на
дорогу проклятие, а преследовать не заботился. В доме стало еще пустее. Во
владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких
волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться;
учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла пора на службу; мадам
была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры
Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с тем чтобы узнать в
палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо того в полк
и написал к отцу уже по своем определении, прося денег на обмундировку;
весьма естественно, что он получил на это то, что называется в
простонародии шиш. Наконец последняя дочь, остававшаяся с ним в доме,
умерла, и старик очутился один сторожем, хранителем и владетелем своих
богатств. Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно,
имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее;
человеческие чувства, которые и без того не были в нем глубоки, мелели
ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной
развалине. Случись же под такую минуту, как будто нарочно в подтверждение
его мнения о военных, что сын его проигрался в карты; он послал ему от души
свое отцовское проклятие и никогда уже не интересовался знать, существует
ли он на свете, или нет. С каждым годом притворялись окна в его доме,
наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было
заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные
части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам,
которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к
покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения;
покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в
чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в
камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям
страшно было притронуться: они обращались в пыль. Он уже позабывал сам,
сколько у него было чего, и помнил только, в каком месте стоял у него в
шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам сделал
наметку, чтобы никто воровским образом ее не выпил, да где лежало перышко
или сургучик. А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько
же оброку должен был принесть мужик, таким же приносом орехов обложена была
всякая баба, столько же поставов холста должна была наткать ткачиха, - все
это сваливалось в кладовые,
всегда к обеду тетерек или уток, а иногда и одни воробьиные яйца, из
которых заказывал себе яичницу, потому что больше в целом доме никто ее не
ел. На антресолях жила также его компатриотка, наставница двух девиц. Сам
хозяин являлся к столу в сюртуке, хотя несколько поношенном, но опрятном,
локти были в порядке: нигде никакой заплаты. Но добрая хозяйка умерла;
часть ключей, а с ними мелких забот, перешла к нему. Плюшкин стал
беспокойнее и, как все вдовцы, подозрительнее и скупее. На старшую дочь
Александру Степановну он не мог во всем положиться, да и был прав, потому
что Александра Степановна скоро убежала с штабс-ротмистром, бог весть
какого кавалерийского полка, и повенчалась с ним где-то наскоро в
деревенской церкви, зная, что отец не любит офицеров по странному
предубеждению, будто бы все военные картежники и мотишки. Отец послал ей на
дорогу проклятие, а преследовать не заботился. В доме стало еще пустее. Во
владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких
волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться;
учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла пора на службу; мадам
была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры
Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с тем чтобы узнать в
палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо того в полк
и написал к отцу уже по своем определении, прося денег на обмундировку;
весьма естественно, что он получил на это то, что называется в
простонародии шиш. Наконец последняя дочь, остававшаяся с ним в доме,
умерла, и старик очутился один сторожем, хранителем и владетелем своих
богатств. Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно,
имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее;
человеческие чувства, которые и без того не были в нем глубоки, мелели
ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной
развалине. Случись же под такую минуту, как будто нарочно в подтверждение
его мнения о военных, что сын его проигрался в карты; он послал ему от души
свое отцовское проклятие и никогда уже не интересовался знать, существует
ли он на свете, или нет. С каждым годом притворялись окна в его доме,
наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было
заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные
части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам,
которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к
покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения;
покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в
чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в
камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям
страшно было притронуться: они обращались в пыль. Он уже позабывал сам,
сколько у него было чего, и помнил только, в каком месте стоял у него в
шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам сделал
наметку, чтобы никто воровским образом ее не выпил, да где лежало перышко
или сургучик. А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько
же оброку должен был принесть мужик, таким же приносом орехов обложена была
всякая баба, столько же поставов холста должна была наткать ткачиха, - все
это сваливалось в кладовые,