волы да волы. Вашему племени все бы корысть только.
Поддеть да обмануть доброго человека.
- Тьфу, дьявол! да тебя не на шутку забрало. Уж не с досады ли, что
сам навязал себе невесту?
- Нет, это не по-моему: я держу свое слово; что раз сделал, тому и
навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет совести, видно, и на полшеляга:
сказал, да и назад... Ну, его и винить нечего, он пень, да и полно. Все
это штуки старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули
на все бока! Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый пе-
ревешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам...
- А спустишь волов за двадцать, если мы заставим Черевика отдать нам
Параску?
В недоумении посмотрел на него Грицько. В смуглых чертах цыгана было
что-то злобное, язвительное, низкое и вместе высокомерное: человек,
взглянувший на него, уже готов был сознаться, что в этой чудной душе ки-
пят достоинства великие, но которым одна только награда есть на земле -
виселица. Совершенно провалившийся между носом и острым подбородком рот,
вечно осененный язвительною улыбкой, небольшие, но живые, как огонь,
глаза и беспрестанно меняющиеся на лице молнии предприятий и умыслов -
все это как будто требовало особенного, такого же странного для себя
костюма, какой именно был тогда на нем. Этот темно-коричневый кафтан,
прикосновение к которому, казалось, превратило бы его в пыль; длинные,
валившиеся по плечам охлопьями черные волосы; башмаки, надетые на босые
загорелые ноги, - все это, казалось, приросло к нему и составляло его
природу.
- Не за двадцать, а за пятнадцать отдам, если не солжешь только! -
отвечал парубок, не сводя с него испытующих очей.
- За пятнадцать? ладно! Смотри же, не забывай: за пятнадцать! Вот те-
бе и синица в задаток!
- Ну, а если солжешь?
- Солгу - задаток твой!
- Ладно! Ну, давай же по рукам!
- Давай!
VI
От бiда, Роман iде, от тепер
як раз насадить менi бебехiв,
та й вам, пане Хомо, не без лиха
буде.
Из малоросс. комедии
- Сюда, Афанасий Иванович! Вот тут плетень пониже, поднимайте ногу,
да не бойтесь: дурень мой отправился на всю ночь с кумом под возы, чтоб
москали на случай не подцепили чего.
Так грозная сожительница Черевика ласково ободряла трусливо лепивше-
гося около забора поповича, который поднялся скоро на плетень и долго
стоял в недоумении на нем, будто длинное страшное привидение, измеривая
оком, куда бы лучше спрыгнуть, и, наконец, с шумом обрушился в бурьян.
- Вот беда! Не ушиблись ли вы, не сломили ли еще, боже оборони, шеи?
- лепетала заботливая Хивря.
- Тс! ничего, ничего, любезнейшая Хавронья Никифоровна! - болезненно
и шепотно произнес попович, подымаясь на ноги, - выключая только уязвле-
ния со стороны крапивы, сего змиеподобного злака, по выражению покойного
отца протопопа.
- Пойдемте же теперь в хату; там никого нет. А я думала было уже,
Афанасий Иванович, что к вам болячка или соняшница пристала: нет, да и
нет. Каково же вы поживаете? Я слыхала, что пан-отцу перепало теперь не-
мало всякой всячины!
- Сущая безделица, Хавронья Никифоровна; батюшка всего получил за
весь пост мешков пятнадцать ярового, проса мешка четыре, книшей с сотню,
а кур, если сосчитать, то не будет и пятидесяти штук, яйца же большею
частию протухлые. Но воистину сладостные приношения, сказать примерно,
единственно от вас предстоит получить, Хавр
Поддеть да обмануть доброго человека.
- Тьфу, дьявол! да тебя не на шутку забрало. Уж не с досады ли, что
сам навязал себе невесту?
- Нет, это не по-моему: я держу свое слово; что раз сделал, тому и
навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет совести, видно, и на полшеляга:
сказал, да и назад... Ну, его и винить нечего, он пень, да и полно. Все
это штуки старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули
на все бока! Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый пе-
ревешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам...
- А спустишь волов за двадцать, если мы заставим Черевика отдать нам
Параску?
В недоумении посмотрел на него Грицько. В смуглых чертах цыгана было
что-то злобное, язвительное, низкое и вместе высокомерное: человек,
взглянувший на него, уже готов был сознаться, что в этой чудной душе ки-
пят достоинства великие, но которым одна только награда есть на земле -
виселица. Совершенно провалившийся между носом и острым подбородком рот,
вечно осененный язвительною улыбкой, небольшие, но живые, как огонь,
глаза и беспрестанно меняющиеся на лице молнии предприятий и умыслов -
все это как будто требовало особенного, такого же странного для себя
костюма, какой именно был тогда на нем. Этот темно-коричневый кафтан,
прикосновение к которому, казалось, превратило бы его в пыль; длинные,
валившиеся по плечам охлопьями черные волосы; башмаки, надетые на босые
загорелые ноги, - все это, казалось, приросло к нему и составляло его
природу.
- Не за двадцать, а за пятнадцать отдам, если не солжешь только! -
отвечал парубок, не сводя с него испытующих очей.
- За пятнадцать? ладно! Смотри же, не забывай: за пятнадцать! Вот те-
бе и синица в задаток!
- Ну, а если солжешь?
- Солгу - задаток твой!
- Ладно! Ну, давай же по рукам!
- Давай!
VI
От бiда, Роман iде, от тепер
як раз насадить менi бебехiв,
та й вам, пане Хомо, не без лиха
буде.
Из малоросс. комедии
- Сюда, Афанасий Иванович! Вот тут плетень пониже, поднимайте ногу,
да не бойтесь: дурень мой отправился на всю ночь с кумом под возы, чтоб
москали на случай не подцепили чего.
Так грозная сожительница Черевика ласково ободряла трусливо лепивше-
гося около забора поповича, который поднялся скоро на плетень и долго
стоял в недоумении на нем, будто длинное страшное привидение, измеривая
оком, куда бы лучше спрыгнуть, и, наконец, с шумом обрушился в бурьян.
- Вот беда! Не ушиблись ли вы, не сломили ли еще, боже оборони, шеи?
- лепетала заботливая Хивря.
- Тс! ничего, ничего, любезнейшая Хавронья Никифоровна! - болезненно
и шепотно произнес попович, подымаясь на ноги, - выключая только уязвле-
ния со стороны крапивы, сего змиеподобного злака, по выражению покойного
отца протопопа.
- Пойдемте же теперь в хату; там никого нет. А я думала было уже,
Афанасий Иванович, что к вам болячка или соняшница пристала: нет, да и
нет. Каково же вы поживаете? Я слыхала, что пан-отцу перепало теперь не-
мало всякой всячины!
- Сущая безделица, Хавронья Никифоровна; батюшка всего получил за
весь пост мешков пятнадцать ярового, проса мешка четыре, книшей с сотню,
а кур, если сосчитать, то не будет и пятидесяти штук, яйца же большею
частию протухлые. Но воистину сладостные приношения, сказать примерно,
единственно от вас предстоит получить, Хавр