rief182) не забудется в репертуаре выстраданных мною
вещей.
Станемте теснее, чтоб лучше переносить наши невзгоды и бороться против
наших врагов; чтоб увеличить, усилить нами, нашими словами - возмущающееся
поколение, для которого мы ничего не можем сделать любовью и семейной
жизнию.
Я сам отец, и скоро буду им во второй раз. Жена моя кормила ребенка
своим молоком, растила его на моих глазах. Я знаю, что такое то беспрерывное
чувство отцовской любви, которое ежеминутно растет каким-то беспрерывным,
повторяющимся излиянием сердца. Я через два года чувствую, как неразрывно
тверды стали (504) цепи, которые приковывают нас к этим маленьким существам,
которые словно сжимают в себе начало и конец нашей жизни, ее причину, ее
цель. Из этого вы поймете, как отозвалось во мне ваше несчастие.
Не успел я оплакать нашего Бакунина183, вдруг весть о гибели этого
парохода. Ничего не подозревая, я на днях писал к Ш. Е. и писал об вас,
шутя, с моей вечной иронией. Сегодня скорбь удручает меня; о, сколько слез,
крови, в которых я имею право спросить отчета у гнетущей силы... так много,
что я отчаиваюсь при жизни свести счеты и только повторяю с псалмопевцем:
Beatus qui retribuit tibi retributionem tuam, quam retribuisti nobis!184
Да, Герцен, Бакунин, я вас люблю, вы тут, в этой груди, которую многие
считают каменной. У русских, у казаков (простите выражение) (!?) - я нашел
больше души, решимости, энергии. А мы выродившиеся крикуны (tapageurs),
унижающиеся перед силой сегодня и завтра безжалостные гонители, если
завладеем местом.
А между тем все распадается, оседает, все дрожит и готовится к борьбе,
волны поднялись высоко, того и смотри затопят последние убежища реакции. По
деревням, на полях являются страшные мести, невидимый враг поджигает
житницы, валит деревья в лесу, уничтожает дичь, грозит и исполняет иной раз
угрозы под штыками солдат и саблями конницы.
О друзья мои! торопитесь оплакать ваши частные горести, придет время, и
если его не устранит последнее условие примиряющего разума, если оно не
сведет покоя на землю, оно придет, и вы увидите вещи, от которых сердце ваше
окаменеет, и вы сделаетесь нечувствительными к собственным бедствиям своим!
Жму вашу руку.
П. Ж. Прудон.
Р. S. В ту минуту, как я хотел запечатать мое письмо, пришел меня
навестить Мишле. Он знал уж о вашем несчастии, и мы вместе погоревали еще.
Говорили мы (505) много с ним о России, о Польше, об иезуитах, об революции
и об вашей брошюре185. Все люди с сердцем понимают друг друга от одного
конца Европы до другого... но бегите особенных кружков (conciliabuls) и
ложных пророков...
II
Rue d'Enfer 83, Париж, 23 июля 1855.
Письмо ваше от 14 было мне передано только 18 и именно в такую минуту,
когда я был завален работой и делами. Отвечать прежде мне было невозможно.
Пользуюсь небольшим досугом, чтоб сердечно поблагодарить вас, что вы не
забыли меня, предпринимая ваше "Русское обозрение". Наше воззрение, я думаю,
сходно; мы связаны круговой порукой, у нас общие надежды и те же упования. С
края на край Европы та же мысль, как молния, освещает все свободные сердца.
Не говоря друг с другом, не переписываясь, хотим мы того или не хотим, - мы
сотрудники друг друга. Я не могу теперь написать вам статьи, но чего нельзя
сегодня, то можно завтра, и во всяком случае, живой или мертвый, я хочу
'быть одним
вещей.
Станемте теснее, чтоб лучше переносить наши невзгоды и бороться против
наших врагов; чтоб увеличить, усилить нами, нашими словами - возмущающееся
поколение, для которого мы ничего не можем сделать любовью и семейной
жизнию.
Я сам отец, и скоро буду им во второй раз. Жена моя кормила ребенка
своим молоком, растила его на моих глазах. Я знаю, что такое то беспрерывное
чувство отцовской любви, которое ежеминутно растет каким-то беспрерывным,
повторяющимся излиянием сердца. Я через два года чувствую, как неразрывно
тверды стали (504) цепи, которые приковывают нас к этим маленьким существам,
которые словно сжимают в себе начало и конец нашей жизни, ее причину, ее
цель. Из этого вы поймете, как отозвалось во мне ваше несчастие.
Не успел я оплакать нашего Бакунина183, вдруг весть о гибели этого
парохода. Ничего не подозревая, я на днях писал к Ш. Е. и писал об вас,
шутя, с моей вечной иронией. Сегодня скорбь удручает меня; о, сколько слез,
крови, в которых я имею право спросить отчета у гнетущей силы... так много,
что я отчаиваюсь при жизни свести счеты и только повторяю с псалмопевцем:
Beatus qui retribuit tibi retributionem tuam, quam retribuisti nobis!184
Да, Герцен, Бакунин, я вас люблю, вы тут, в этой груди, которую многие
считают каменной. У русских, у казаков (простите выражение) (!?) - я нашел
больше души, решимости, энергии. А мы выродившиеся крикуны (tapageurs),
унижающиеся перед силой сегодня и завтра безжалостные гонители, если
завладеем местом.
А между тем все распадается, оседает, все дрожит и готовится к борьбе,
волны поднялись высоко, того и смотри затопят последние убежища реакции. По
деревням, на полях являются страшные мести, невидимый враг поджигает
житницы, валит деревья в лесу, уничтожает дичь, грозит и исполняет иной раз
угрозы под штыками солдат и саблями конницы.
О друзья мои! торопитесь оплакать ваши частные горести, придет время, и
если его не устранит последнее условие примиряющего разума, если оно не
сведет покоя на землю, оно придет, и вы увидите вещи, от которых сердце ваше
окаменеет, и вы сделаетесь нечувствительными к собственным бедствиям своим!
Жму вашу руку.
П. Ж. Прудон.
Р. S. В ту минуту, как я хотел запечатать мое письмо, пришел меня
навестить Мишле. Он знал уж о вашем несчастии, и мы вместе погоревали еще.
Говорили мы (505) много с ним о России, о Польше, об иезуитах, об революции
и об вашей брошюре185. Все люди с сердцем понимают друг друга от одного
конца Европы до другого... но бегите особенных кружков (conciliabuls) и
ложных пророков...
II
Rue d'Enfer 83, Париж, 23 июля 1855.
Письмо ваше от 14 было мне передано только 18 и именно в такую минуту,
когда я был завален работой и делами. Отвечать прежде мне было невозможно.
Пользуюсь небольшим досугом, чтоб сердечно поблагодарить вас, что вы не
забыли меня, предпринимая ваше "Русское обозрение". Наше воззрение, я думаю,
сходно; мы связаны круговой порукой, у нас общие надежды и те же упования. С
края на край Европы та же мысль, как молния, освещает все свободные сердца.
Не говоря друг с другом, не переписываясь, хотим мы того или не хотим, - мы
сотрудники друг друга. Я не могу теперь написать вам статьи, но чего нельзя
сегодня, то можно завтра, и во всяком случае, живой или мертвый, я хочу
'быть одним