ня.
Смайлевские плужки, которыми старый Шкот хотел научить пришедших с
выпаханных полей переселенцев "воздымать" тучные земли их нового поселения
на заволжском просторе, я видел в пятидесятых годах в пустом каменном сарае
села Райского, перешедшего к Александру Шкоту от Ник. Ал. Всеволожского,
II
ШУТ СЕВАЦКОЙ
Всеволожский тоже интересный человек своего времени. Для большинства
его современников он был знаменит только как безумный мот, который прожил в
короткое время огромное состояние; но в нем было и другое, за что его можно
помянуть добром.
Он жил как будто в каком-то исступлении или в чаду, который у него не
проходил до тех пор, пока он не преобразился из миллионера в нищего. Личная
роскошь Всеволожского была чрезвычайна. Он не только выписывал себе и своей
супруге (урожденной Клушиной) все туалетные вещи и платья "прямо из Парижа",
но к нему оттуда же должны были спешно являться в Пензу французские рыбы и
деликатесы, которыми он угощал кого попало. Он одинаково кормил деликатесами
и тогдашнего пензенского губернатора Панчулидзева ("меломана и зверя"), и
приказных его канцелярии, и дворянских сошек, из которых многие не умели
положить себе на тарелки то, что им подносили. Пожилой буфетчик
Всеволожского, служивший после его разорения у других таких же, как
Всеволожский, обстоятельных людей (Данилевского и Савинского), говорил:
- Бывало, подаешь заседателю Б. французский паштет, а у самого слезы на
рукав фрака падают. Видеть стыдно, как он все расковыряет, а взять не умеет.
И шепнешь ему, бывало: "Ваше высокородие! Не угодно ли я вам лучше икорки
подам?" А он и сам рад: "Сделай милость, говорит, я икру обожаю!"
Гостей этого рода часто нарочно спаивали, связывали, раздевали, живых в
гробы укладывали и нагих баб над ними стоять ставили, а потом кидали им что-
нибудь в награду и изгоняли. Это делали все или почти все, и Всеволожский
грешен такими забавами, может быть, даже меньше, чем другие. Но Всеволожский
ввел ересь: он стал заботиться, чтобы его крестьянам в селе Райском было
лучше жить, чем они жили в Орловской губернии, откуда их вывели.
Всеволожский приготовил к их приходу на новое место целую "каменную
деревню".
О таких чистых и удобных помещениях и помышлять не могли орловские
крестьяне, всегда живущие в беструбных избах. Все дома, приготовленные для
крестьян в новой деревне, были одинаковой величины и сложены из хорошего
прожженного кирпича, с печами, трубами и полами, под высокими черепичными
крышами. Выведен был этот "порядок" в линию на горном берегу быстрого ручья,
за которым шел дремучий бор с заповедными и "клейменными" в петровское время
"мачтовыми" деревьями изумительной чистоты, прямизны и роста. В этом бору
было такое множество дичи и зверья и такое изобилие всякой ягоды и белых
грибов, что казалось, будто всего этого век есть и не переесть. Но орловские
крестьяне, пришедшие в это раздолье из своей тесноты, где "курицу и тае
выпустить некуда", как увидали "каменную деревню", так и уперлись, чтобы не
жить в ней.
- Это, мол, что за выдумка! И деды наши не жили в камени, и мы не
станем.
Забраковали новые дома и тотчас же придумали, как им устроиться в своем
вкусе.
Благодаря чрезвычайной дешевизне строевого леса здесь платили тогда за
избяной сруб от пяти до десяти рублей. "Переведенцы" сейчас же "из последни
Смайлевские плужки, которыми старый Шкот хотел научить пришедших с
выпаханных полей переселенцев "воздымать" тучные земли их нового поселения
на заволжском просторе, я видел в пятидесятых годах в пустом каменном сарае
села Райского, перешедшего к Александру Шкоту от Ник. Ал. Всеволожского,
II
ШУТ СЕВАЦКОЙ
Всеволожский тоже интересный человек своего времени. Для большинства
его современников он был знаменит только как безумный мот, который прожил в
короткое время огромное состояние; но в нем было и другое, за что его можно
помянуть добром.
Он жил как будто в каком-то исступлении или в чаду, который у него не
проходил до тех пор, пока он не преобразился из миллионера в нищего. Личная
роскошь Всеволожского была чрезвычайна. Он не только выписывал себе и своей
супруге (урожденной Клушиной) все туалетные вещи и платья "прямо из Парижа",
но к нему оттуда же должны были спешно являться в Пензу французские рыбы и
деликатесы, которыми он угощал кого попало. Он одинаково кормил деликатесами
и тогдашнего пензенского губернатора Панчулидзева ("меломана и зверя"), и
приказных его канцелярии, и дворянских сошек, из которых многие не умели
положить себе на тарелки то, что им подносили. Пожилой буфетчик
Всеволожского, служивший после его разорения у других таких же, как
Всеволожский, обстоятельных людей (Данилевского и Савинского), говорил:
- Бывало, подаешь заседателю Б. французский паштет, а у самого слезы на
рукав фрака падают. Видеть стыдно, как он все расковыряет, а взять не умеет.
И шепнешь ему, бывало: "Ваше высокородие! Не угодно ли я вам лучше икорки
подам?" А он и сам рад: "Сделай милость, говорит, я икру обожаю!"
Гостей этого рода часто нарочно спаивали, связывали, раздевали, живых в
гробы укладывали и нагих баб над ними стоять ставили, а потом кидали им что-
нибудь в награду и изгоняли. Это делали все или почти все, и Всеволожский
грешен такими забавами, может быть, даже меньше, чем другие. Но Всеволожский
ввел ересь: он стал заботиться, чтобы его крестьянам в селе Райском было
лучше жить, чем они жили в Орловской губернии, откуда их вывели.
Всеволожский приготовил к их приходу на новое место целую "каменную
деревню".
О таких чистых и удобных помещениях и помышлять не могли орловские
крестьяне, всегда живущие в беструбных избах. Все дома, приготовленные для
крестьян в новой деревне, были одинаковой величины и сложены из хорошего
прожженного кирпича, с печами, трубами и полами, под высокими черепичными
крышами. Выведен был этот "порядок" в линию на горном берегу быстрого ручья,
за которым шел дремучий бор с заповедными и "клейменными" в петровское время
"мачтовыми" деревьями изумительной чистоты, прямизны и роста. В этом бору
было такое множество дичи и зверья и такое изобилие всякой ягоды и белых
грибов, что казалось, будто всего этого век есть и не переесть. Но орловские
крестьяне, пришедшие в это раздолье из своей тесноты, где "курицу и тае
выпустить некуда", как увидали "каменную деревню", так и уперлись, чтобы не
жить в ней.
- Это, мол, что за выдумка! И деды наши не жили в камени, и мы не
станем.
Забраковали новые дома и тотчас же придумали, как им устроиться в своем
вкусе.
Благодаря чрезвычайной дешевизне строевого леса здесь платили тогда за
избяной сруб от пяти до десяти рублей. "Переведенцы" сейчас же "из последни