раши. Престарелая красавица была
угнетаема потребностью делиться своими успехами в свете и неожиданно
прислала неграмотной Праше письмо, в котором извещала ее, что из двух
киевских старцев Зинаиды Павловны один, Слепой, вышел из их компании и,
найдя себе в Киеве племянницу, уехал с нею жить в Воронеж, а зато другой
старец, "кривоустый", так Зинаиде покорился, что "поженился на ней законным
браком". Зинаида Павловна, с одной стороны, была очень рада, что теперь она
опять замужняя, а с другой - она боится, как бы ей не было наказания от бога
за то, что она поклялась не выходить замуж после своего первого мужа.
Праша не хотела ей отвечать на это.
- Если б я сама умела писать, я бы ей написала, что уже как мне теперь
сорок лет, то мне в это время все источники жизни должны затвориться.
Соседние сироты-дети и чухны Прашу скоро узнали и полюбили, и она их
тоже.
XXI
Из чухон у Праши даже завелся один приятель; это был беднейший старик
Авель. Они жил как гном, в. какой-то земляной норе, и Праша его спервоначалу
даже немножко пугалась. Низенький, кривоногий и косматый и притом очень
старый, но черноволосый без седины; одет всегда в овечьей куртке, черною
шерстью вверх, а штаны из кожи. Днем он сидел над своею ямкой и плел кошели,
а сам пел. Все что-то пел, а ночью опять выползал и долго-долго бродил между
большими каменьями, а потом взлезал на камень и дремал. Праша скоро узнала,
что старый Авель человек не страшный, и перестала его бояться. А потом
спросила его: что он поет?
Он отвечал:
- Сальми.
- А зачем сидишь наруже ночью?
- Лушаю.
- Что же ты слушаешь?
- Чего усами услыхать нельзя,
"Должно быть, он помешанный, - подумала Праша, а выходить из избушки и
сидеть наруже и ей понравилось. - Сидишь в тишине и до того утихнешь, что
вдруг что-то слышишь: точно как будто Апрель Иванович Пеленака читает".
- Авель! - говорит Праша, - я у вас научилась сидеть на дворе ночью.
- Хоросо... сити!
- А для чего вы, Авель, вокруг камня ходите? Авель не понял и замотал
головою.
- Для чего вы на другую сторону все смотрите? Авель понял, как хотел, и
отвечал:
- И ты смотри на другую сторону!
И Праше понравилось, что Авель говорит о небесном: как смотреть "на
другую сторону жизни".
Ей стало приятно смотреть, как чухонский лохматый Авель старается
услыхать слухом неслышное и заглянуть на сторону невидимую, и она стала
выходить ночью и подолгу сидеть с Авелем здесь между камнями. Сурово, строго
и свежо как в воздухе, так и на душе. И капитанская труба с судна нет-нет да
и раздастся, раз от разу зычнее.
Наконец была даже Праше наивысшая радость: от нее совсем отступил
бледнолицый страх смерти. Но жизнь иногда еще трогала.
XXII
Раз Праша получила письмо; она отгадала, что это от Зинаиды Павловны, и
спрятала его до свидания со мною. Письма Зинаиды Павловны Праша понимала за
небезопасное по своему содержанию, соблазнительное чтение, которое могло
смущать неопытные души. И то, которое находилось теперь в ее руках, было
такое же: отцветшая красавица начинала его приветом "Паше-Праше-Пашенции", а
потом извещала, что, бог дал, она овдовела и теперь уже "по батюшкиному
благословению определилась в монастырь", где начальницею та самая дама, у
которой Праша "мужа отбила".
Праша побледнела и вздрогнула. Я хотел проч
угнетаема потребностью делиться своими успехами в свете и неожиданно
прислала неграмотной Праше письмо, в котором извещала ее, что из двух
киевских старцев Зинаиды Павловны один, Слепой, вышел из их компании и,
найдя себе в Киеве племянницу, уехал с нею жить в Воронеж, а зато другой
старец, "кривоустый", так Зинаиде покорился, что "поженился на ней законным
браком". Зинаида Павловна, с одной стороны, была очень рада, что теперь она
опять замужняя, а с другой - она боится, как бы ей не было наказания от бога
за то, что она поклялась не выходить замуж после своего первого мужа.
Праша не хотела ей отвечать на это.
- Если б я сама умела писать, я бы ей написала, что уже как мне теперь
сорок лет, то мне в это время все источники жизни должны затвориться.
Соседние сироты-дети и чухны Прашу скоро узнали и полюбили, и она их
тоже.
XXI
Из чухон у Праши даже завелся один приятель; это был беднейший старик
Авель. Они жил как гном, в. какой-то земляной норе, и Праша его спервоначалу
даже немножко пугалась. Низенький, кривоногий и косматый и притом очень
старый, но черноволосый без седины; одет всегда в овечьей куртке, черною
шерстью вверх, а штаны из кожи. Днем он сидел над своею ямкой и плел кошели,
а сам пел. Все что-то пел, а ночью опять выползал и долго-долго бродил между
большими каменьями, а потом взлезал на камень и дремал. Праша скоро узнала,
что старый Авель человек не страшный, и перестала его бояться. А потом
спросила его: что он поет?
Он отвечал:
- Сальми.
- А зачем сидишь наруже ночью?
- Лушаю.
- Что же ты слушаешь?
- Чего усами услыхать нельзя,
"Должно быть, он помешанный, - подумала Праша, а выходить из избушки и
сидеть наруже и ей понравилось. - Сидишь в тишине и до того утихнешь, что
вдруг что-то слышишь: точно как будто Апрель Иванович Пеленака читает".
- Авель! - говорит Праша, - я у вас научилась сидеть на дворе ночью.
- Хоросо... сити!
- А для чего вы, Авель, вокруг камня ходите? Авель не понял и замотал
головою.
- Для чего вы на другую сторону все смотрите? Авель понял, как хотел, и
отвечал:
- И ты смотри на другую сторону!
И Праше понравилось, что Авель говорит о небесном: как смотреть "на
другую сторону жизни".
Ей стало приятно смотреть, как чухонский лохматый Авель старается
услыхать слухом неслышное и заглянуть на сторону невидимую, и она стала
выходить ночью и подолгу сидеть с Авелем здесь между камнями. Сурово, строго
и свежо как в воздухе, так и на душе. И капитанская труба с судна нет-нет да
и раздастся, раз от разу зычнее.
Наконец была даже Праше наивысшая радость: от нее совсем отступил
бледнолицый страх смерти. Но жизнь иногда еще трогала.
XXII
Раз Праша получила письмо; она отгадала, что это от Зинаиды Павловны, и
спрятала его до свидания со мною. Письма Зинаиды Павловны Праша понимала за
небезопасное по своему содержанию, соблазнительное чтение, которое могло
смущать неопытные души. И то, которое находилось теперь в ее руках, было
такое же: отцветшая красавица начинала его приветом "Паше-Праше-Пашенции", а
потом извещала, что, бог дал, она овдовела и теперь уже "по батюшкиному
благословению определилась в монастырь", где начальницею та самая дама, у
которой Праша "мужа отбила".
Праша побледнела и вздрогнула. Я хотел проч