ким ковром, в ней стоял пребольшой образник, в котором серединное
место занимала ее курская заступница. Перед этою образницей горели три
лампады, а напротив в углу за пологом взбита большущая перина, уложенная на
такой высокой двуспальной кровати, что для входа на нее приставлена была у
ног скамейка. Кровать была крепкая, но аляповато выкрашенная темно-зеленою
масляною краской с розами на столбиках.
Зинаида Павловна стала показывать гостье свое мастерство, которого она
прежде не знала.
Праша увидала глубокие тростниковые корзины, полные разноцветных
лоскутьев плису, Манчестеру и иных материй. Из всего этого Зинаида Павловна
с девочкой шили шапочки, которые старцы продавали. Зинаида Павловна стала
перечислять, как это выгодно. "Мне, - говорила она, - лоскутки носят
жидовки, а они берут от шитвиц, а где те достают, я уж того дела не знаю".
- Крадут, - сказала Праша.
- Не знаю, но только я у них на полтину куплю, а нашью шапочек на
пятьдесят рублей...
Разговаривая таким, образом, Зинаида Павловна водила Прашу по дому,
показывая ей то за одною, то за другою дверью боковуши, чуланцы и
кладовушечки, а сама участливо ее расспрашивала:
- Ну, а как же ты сама, моя милая Пашенция, в рассуждении того
прочего?.. Или еще в самом деле до сих пор все вдовеешь по-настоящему?
- Ну, а то как же еще!.. Разумеется, вдовею.
- Ах, мой друг, в "разумеется" еще иногда что-нибудь "под" -
разумевается.
Праша услыхала в этих словах что-то "несвойственное" и застенчиво
сказала: "Еще что выдумай побесстыжее!"
А как Зинаида Павловна в ответ на это захохотала, то Праша метнулась от
нее в сторону и налегла рукою на какую-то дверь, которая легко растворилась
и открыла небольшую светлую комнату с широким мягким диваном, на котором
сидел по-турецки, заложив ногу на ногу, здоровеннейший мужчина с косматою
головою, в длинном, черном одеянии, перетянутом широким ремнем по здоровому
чреву.
Перед ним на столе стояли графины, бутылки, тарелки, табак и папиросные
гильзы, а в руке у него была гитара, и когда Праша его увидала, ей
показалось, что он одновременно, за раз пользовался всеми своими
способностями, то есть пил, жевал, курил и играл на гитаре, а вдобавок,
увидав обеих женщин, простер к ним свои радушные объятия и весело крикнул:
- Ходите обе до купы!
Праша метнулась назад и с гневом отшвырнула Зинаиду Павловну, которая
как будто хотела отрезать ей отступление, - и она задрожала и спутала у себя
в голове все соображения, кроме того, что тут ужасно и опасно. А Зинаида
Павловна, как всегда равнодушная к тому, что к массе ее грехов, обнаружился
еще один грех, доброжелательно убеждала свою вдовствующую племянницу:
- Брось-ка ты свои лоханки, Прашенция, и оставайся здесь,, я тебя с
душеполезным монахом познакомлю. - Но этого Праша так испугалась, что сейчас
же начала прощаться, а когда Зинаида еще хотела ей что-то показывать, она
ответила:
- Нет, пусти скорей, мне у тебя страшно.
- Да чего-о? - Не знаю... я испугалась, - и она ушла, так нелепо
простившись, что ничего не сказала о детях и не жалела, что не говорила ни о
чем дельном.
- Я почему-то вдруг поняла, - говорила она, - что чем говорить о том, о
чем нельзя говорить, лучше молчать.
Она осталась только еще на один день, чтобы посмотреть, "как
место занимала ее курская заступница. Перед этою образницей горели три
лампады, а напротив в углу за пологом взбита большущая перина, уложенная на
такой высокой двуспальной кровати, что для входа на нее приставлена была у
ног скамейка. Кровать была крепкая, но аляповато выкрашенная темно-зеленою
масляною краской с розами на столбиках.
Зинаида Павловна стала показывать гостье свое мастерство, которого она
прежде не знала.
Праша увидала глубокие тростниковые корзины, полные разноцветных
лоскутьев плису, Манчестеру и иных материй. Из всего этого Зинаида Павловна
с девочкой шили шапочки, которые старцы продавали. Зинаида Павловна стала
перечислять, как это выгодно. "Мне, - говорила она, - лоскутки носят
жидовки, а они берут от шитвиц, а где те достают, я уж того дела не знаю".
- Крадут, - сказала Праша.
- Не знаю, но только я у них на полтину куплю, а нашью шапочек на
пятьдесят рублей...
Разговаривая таким, образом, Зинаида Павловна водила Прашу по дому,
показывая ей то за одною, то за другою дверью боковуши, чуланцы и
кладовушечки, а сама участливо ее расспрашивала:
- Ну, а как же ты сама, моя милая Пашенция, в рассуждении того
прочего?.. Или еще в самом деле до сих пор все вдовеешь по-настоящему?
- Ну, а то как же еще!.. Разумеется, вдовею.
- Ах, мой друг, в "разумеется" еще иногда что-нибудь "под" -
разумевается.
Праша услыхала в этих словах что-то "несвойственное" и застенчиво
сказала: "Еще что выдумай побесстыжее!"
А как Зинаида Павловна в ответ на это захохотала, то Праша метнулась от
нее в сторону и налегла рукою на какую-то дверь, которая легко растворилась
и открыла небольшую светлую комнату с широким мягким диваном, на котором
сидел по-турецки, заложив ногу на ногу, здоровеннейший мужчина с косматою
головою, в длинном, черном одеянии, перетянутом широким ремнем по здоровому
чреву.
Перед ним на столе стояли графины, бутылки, тарелки, табак и папиросные
гильзы, а в руке у него была гитара, и когда Праша его увидала, ей
показалось, что он одновременно, за раз пользовался всеми своими
способностями, то есть пил, жевал, курил и играл на гитаре, а вдобавок,
увидав обеих женщин, простер к ним свои радушные объятия и весело крикнул:
- Ходите обе до купы!
Праша метнулась назад и с гневом отшвырнула Зинаиду Павловну, которая
как будто хотела отрезать ей отступление, - и она задрожала и спутала у себя
в голове все соображения, кроме того, что тут ужасно и опасно. А Зинаида
Павловна, как всегда равнодушная к тому, что к массе ее грехов, обнаружился
еще один грех, доброжелательно убеждала свою вдовствующую племянницу:
- Брось-ка ты свои лоханки, Прашенция, и оставайся здесь,, я тебя с
душеполезным монахом познакомлю. - Но этого Праша так испугалась, что сейчас
же начала прощаться, а когда Зинаида еще хотела ей что-то показывать, она
ответила:
- Нет, пусти скорей, мне у тебя страшно.
- Да чего-о? - Не знаю... я испугалась, - и она ушла, так нелепо
простившись, что ничего не сказала о детях и не жалела, что не говорила ни о
чем дельном.
- Я почему-то вдруг поняла, - говорила она, - что чем говорить о том, о
чем нельзя говорить, лучше молчать.
Она осталась только еще на один день, чтобы посмотреть, "как