Агап, щелкнув по бумажке,
сказал: - нема тут шапки?
- Ну, нема, - отвечал Дукач.
- А от же и есть шапка, - похвалился Агап и насадил набекрень свою
новую франтовскую шапку из решетиловских смушек.
Дукач посмотрел и говорит:
- Добра шапка. А ну, дай и мени помирять.
Надел на себя шапку, подошел к осколку зеркальца, вправленному в
досточку, оклеенную яркою пестрою бумажкою, тряхнул седою головой и опять
говорит:
- А до лиха, бачь и справди така добрая шапка, що хоть бы и мени, то
было б добре в ии ходыти.
- А ничего соби, добре б було.
- И де ты ии, вражий сын, украв?
- Що вы, дядьку, на що я буду красты! - отвечал Агап, - нехай от сего
бог бороныть, я зроду не крав.
- А де ж ты ии ухопыв?
Но Агап ответил, что он совсем шапки не хапал, а так себе, просто ее
достал через полытыку.
Дукачу это показалось так смешно и невероятно, что он рассмеялся и
сказал:
- Да ну, годи вже тебе дурню: де таки тоби робыть полытыку?
- А от же и сробыв.
- Ну, мовчи.
- Ей-богу, уделал.
Дукач только молча погрозил ему пальцем: но тот стоит на своем, что он
"полытыку уделал".
- И де в черта, та пыха у тебя взялась в голози, - заговорил Дукач, -
де же сему дилу буть, щобы ты, такий сельский квак, да в Нежине мог полытыку
делать.
Но Агап стоял на своем, что он действительно уделал полытыку.
Дукач велел Агапу сесть и все как есть про сделанную им политику
рассказывать, а сам налил себе в плошку сливяной наливки, запалил люльку и
приготовился долго слушать. Но долго слушать было нечего. Агап повторил дяде
весь свой отчет и говорит:
- Нема тут-шапки?
- Ну, нема, - отвечал Дукач.
- А вот же тут и есть шапка!
И он открыл, что именно, сколько копеек и в какой расходной статье им
присчитано, и говорил он все это весело, с открытою душою и с полною
надеждою на туго намотанное на шее полотенце; но тут-то и случилась самая
непредвиденная неожиданность: Дукач, вместо того чтобы побить племянника по
шее, сказал:
- Ишь ты и справди якый полытык: украв, да и шию закрутыв, щоб не
больно було. Ну так я же тоби дам другую полытыку, - и с этим он дернул клок
волос, замерший у него в руке.
Так кончилась эта политическая игра дяди с племянником и, сделавшись
известной на селе, укрепила за Дукачом еще более твердую репутацию, что этот
человек "як каминь" - ничем его не возьмешь: ни прямотою, ни политикою,
"IV"
Дукач всегда жил одиноко: он ни к кому не ходил, да и с ним никто не
хотел близко знаться. Но Дукач об этом, по-видимому, нимало и не скорбел.
Может быть, ему это даже нравилось. По крайней мере он не без удовольствия
говаривал, что в жизнь свою никому не кланялся и не поклонится - и случая
такого не чаял, который мог бы заставить его поклониться. Да и в самом деле
и из-за чего он стал бы кого-нибудь заискивать? Волов и всякой худобы много;
а если этим бог накажет, - волы попадают или что пожаром сгорит, так у него
вволю и земли и лугов - все в порядке, все опять снова уродится, и он снова
разбогатеет. А хоть бы и не так, то он хорошо знал в дальнем лесу один
приметный дуб, под которым закопан добрый казанок с старыми рублевиками.
Стоит его достать оттуда, так и без всяких хлопот можно целый век жить, и то
не прожить. Что же значили ему люди? Детей, что ли, ему с ними крестить, -
но
сказал: - нема тут шапки?
- Ну, нема, - отвечал Дукач.
- А от же и есть шапка, - похвалился Агап и насадил набекрень свою
новую франтовскую шапку из решетиловских смушек.
Дукач посмотрел и говорит:
- Добра шапка. А ну, дай и мени помирять.
Надел на себя шапку, подошел к осколку зеркальца, вправленному в
досточку, оклеенную яркою пестрою бумажкою, тряхнул седою головой и опять
говорит:
- А до лиха, бачь и справди така добрая шапка, що хоть бы и мени, то
было б добре в ии ходыти.
- А ничего соби, добре б було.
- И де ты ии, вражий сын, украв?
- Що вы, дядьку, на що я буду красты! - отвечал Агап, - нехай от сего
бог бороныть, я зроду не крав.
- А де ж ты ии ухопыв?
Но Агап ответил, что он совсем шапки не хапал, а так себе, просто ее
достал через полытыку.
Дукачу это показалось так смешно и невероятно, что он рассмеялся и
сказал:
- Да ну, годи вже тебе дурню: де таки тоби робыть полытыку?
- А от же и сробыв.
- Ну, мовчи.
- Ей-богу, уделал.
Дукач только молча погрозил ему пальцем: но тот стоит на своем, что он
"полытыку уделал".
- И де в черта, та пыха у тебя взялась в голози, - заговорил Дукач, -
де же сему дилу буть, щобы ты, такий сельский квак, да в Нежине мог полытыку
делать.
Но Агап стоял на своем, что он действительно уделал полытыку.
Дукач велел Агапу сесть и все как есть про сделанную им политику
рассказывать, а сам налил себе в плошку сливяной наливки, запалил люльку и
приготовился долго слушать. Но долго слушать было нечего. Агап повторил дяде
весь свой отчет и говорит:
- Нема тут-шапки?
- Ну, нема, - отвечал Дукач.
- А вот же тут и есть шапка!
И он открыл, что именно, сколько копеек и в какой расходной статье им
присчитано, и говорил он все это весело, с открытою душою и с полною
надеждою на туго намотанное на шее полотенце; но тут-то и случилась самая
непредвиденная неожиданность: Дукач, вместо того чтобы побить племянника по
шее, сказал:
- Ишь ты и справди якый полытык: украв, да и шию закрутыв, щоб не
больно було. Ну так я же тоби дам другую полытыку, - и с этим он дернул клок
волос, замерший у него в руке.
Так кончилась эта политическая игра дяди с племянником и, сделавшись
известной на селе, укрепила за Дукачом еще более твердую репутацию, что этот
человек "як каминь" - ничем его не возьмешь: ни прямотою, ни политикою,
"IV"
Дукач всегда жил одиноко: он ни к кому не ходил, да и с ним никто не
хотел близко знаться. Но Дукач об этом, по-видимому, нимало и не скорбел.
Может быть, ему это даже нравилось. По крайней мере он не без удовольствия
говаривал, что в жизнь свою никому не кланялся и не поклонится - и случая
такого не чаял, который мог бы заставить его поклониться. Да и в самом деле
и из-за чего он стал бы кого-нибудь заискивать? Волов и всякой худобы много;
а если этим бог накажет, - волы попадают или что пожаром сгорит, так у него
вволю и земли и лугов - все в порядке, все опять снова уродится, и он снова
разбогатеет. А хоть бы и не так, то он хорошо знал в дальнем лесу один
приметный дуб, под которым закопан добрый казанок с старыми рублевиками.
Стоит его достать оттуда, так и без всяких хлопот можно целый век жить, и то
не прожить. Что же значили ему люди? Детей, что ли, ему с ними крестить, -
но