угал, а при случае, если его
сила возьмет, даже и не побил. Родовое его имя, как это нередко в селах
бывает, всеми самым капитальным образом было позабыто и заменено уличною
кличкою или прозвищем - "Дукач", что выражало его неприятные житейские
свойства. Эта обидная кличка, конечно, не содействовала смягчению нрава
Петра Захарыча, а, напротив, еще более его раздражала и доводила до такого
состояния, в котором он, будучи от природы весьма умным человеком, терял
самообладание и весь рассудок и метался на людей, как бесноватый.
Стоило завидевшим его где-нибудь играющим детям в перепуге броситься
вроссыпь с криком: "ой, лышенько, старый Дукач иде", как уже этот перепуг
оказывался не напрасным: старый Дукач бросался в погоню за разбегающимися
ребятишками со своею длинною палкою, какую приличествует иметь в руках
настоящему степенному малороссийскому казаку, или с случайно сорванною с
дерева хворостиною. Дукача, впрочем, боялись и не одни дети: его, как я
сказал, старались подальше обходить и взрослые, - "абы до чого не
прычепывея". Такой это был человек. Дукача никто не любил, и никто ему не
сулил ни в глаза, ни за глаза никаких благожеланий, напротив, все думали,
что небо только по непонятному упущению коснит давно разразить сварливого
казака вдребезги так, чтобы и потроха его не осталось, и всякий, кто как
мог, охотно бы постарался поправить это упущение Промысла, если бы Дукачу,
как назло, отвсюду незримо "не перло счастье". Во всем ему была удача - все
точно само шло в его железные руки: огромные стада его овец плодились, как
стада Лавановы при досмотре Йакова. Для них уже вблизи и степей недоставало;
половые круторогие волы Дукача сильны, рослы и тоже чуть не сотнями пар
ходили в новых возах то в Москву, то в Крым, то в Нежин; а пчелиная пасека в
своем липняке, в теплой запуши была такая, что колодки надо было считать
сотнями. Словом, богатство по казачьему званию - несметное. И за что все это
бог дал Дукачу? Люди только удивлялись и успокоивали себя тем, что все это
не к добру, что бог, наверное, этак "манит" Дукача, чтобы он больше
возвеличался, а потом его и "стукнет", да уж так стукнет, что на всю околицу
слышно будет.
Ждали добрые люди этой расправы над лихим казаком с нетерпением, но
годы шли за годами, а бог Дукача не стукал. Казак все богател и кичился, и
ниоткуда ничто ему достойное его лютовства не угрожало. Общественная совесть
была сильно смущена этим. Тем более что о Дукаче нельзя было сказать, что
ему отплатится на детях: детей у него не было. Но вот вдруг старая Дукачиха
стала чего-то избегать людей, - она конфузилась, или, по-местному,
"соромылась" - не выходила на улицу, и вслед за тем по околице разнеслась
новость, что Дукачиха "непорожня".
Умы встрепенулись, и языки заговорили: давно утомленная ожиданием
общественная совесть ждала себе близкого удовлетворения.
- Що то буде за дитына! що то буде за дитына антихристова? И чи воно
родыться, чи так и пропаде в жывоти, щоб ему не бачыть билого свиту!
Ждали этого все с нетерпением и, наконец, дождались: в одну морозную
декабрьскую ночь в просторной хате Дукача, в священных муках родового
страдания, явился ребенок.
Новый жилец этого мира был мальчик, и притом без всякого зверовидного
уродства, как хотелось всем добрым людям; а, напротив, необыкновенно
сила возьмет, даже и не побил. Родовое его имя, как это нередко в селах
бывает, всеми самым капитальным образом было позабыто и заменено уличною
кличкою или прозвищем - "Дукач", что выражало его неприятные житейские
свойства. Эта обидная кличка, конечно, не содействовала смягчению нрава
Петра Захарыча, а, напротив, еще более его раздражала и доводила до такого
состояния, в котором он, будучи от природы весьма умным человеком, терял
самообладание и весь рассудок и метался на людей, как бесноватый.
Стоило завидевшим его где-нибудь играющим детям в перепуге броситься
вроссыпь с криком: "ой, лышенько, старый Дукач иде", как уже этот перепуг
оказывался не напрасным: старый Дукач бросался в погоню за разбегающимися
ребятишками со своею длинною палкою, какую приличествует иметь в руках
настоящему степенному малороссийскому казаку, или с случайно сорванною с
дерева хворостиною. Дукача, впрочем, боялись и не одни дети: его, как я
сказал, старались подальше обходить и взрослые, - "абы до чого не
прычепывея". Такой это был человек. Дукача никто не любил, и никто ему не
сулил ни в глаза, ни за глаза никаких благожеланий, напротив, все думали,
что небо только по непонятному упущению коснит давно разразить сварливого
казака вдребезги так, чтобы и потроха его не осталось, и всякий, кто как
мог, охотно бы постарался поправить это упущение Промысла, если бы Дукачу,
как назло, отвсюду незримо "не перло счастье". Во всем ему была удача - все
точно само шло в его железные руки: огромные стада его овец плодились, как
стада Лавановы при досмотре Йакова. Для них уже вблизи и степей недоставало;
половые круторогие волы Дукача сильны, рослы и тоже чуть не сотнями пар
ходили в новых возах то в Москву, то в Крым, то в Нежин; а пчелиная пасека в
своем липняке, в теплой запуши была такая, что колодки надо было считать
сотнями. Словом, богатство по казачьему званию - несметное. И за что все это
бог дал Дукачу? Люди только удивлялись и успокоивали себя тем, что все это
не к добру, что бог, наверное, этак "манит" Дукача, чтобы он больше
возвеличался, а потом его и "стукнет", да уж так стукнет, что на всю околицу
слышно будет.
Ждали добрые люди этой расправы над лихим казаком с нетерпением, но
годы шли за годами, а бог Дукача не стукал. Казак все богател и кичился, и
ниоткуда ничто ему достойное его лютовства не угрожало. Общественная совесть
была сильно смущена этим. Тем более что о Дукаче нельзя было сказать, что
ему отплатится на детях: детей у него не было. Но вот вдруг старая Дукачиха
стала чего-то избегать людей, - она конфузилась, или, по-местному,
"соромылась" - не выходила на улицу, и вслед за тем по околице разнеслась
новость, что Дукачиха "непорожня".
Умы встрепенулись, и языки заговорили: давно утомленная ожиданием
общественная совесть ждала себе близкого удовлетворения.
- Що то буде за дитына! що то буде за дитына антихристова? И чи воно
родыться, чи так и пропаде в жывоти, щоб ему не бачыть билого свиту!
Ждали этого все с нетерпением и, наконец, дождались: в одну морозную
декабрьскую ночь в просторной хате Дукача, в священных муках родового
страдания, явился ребенок.
Новый жилец этого мира был мальчик, и притом без всякого зверовидного
уродства, как хотелось всем добрым людям; а, напротив, необыкновенно