чистенький и красивый., с черною головкою и большими голубыми глазками.
Бабку Керасиху, которая первая вынесла эту новость на улицу и клялась,
что у ребенка нет ни рожков, ни хвостика, оплевали и хотели побить, а дитя
все-таки осталось хорошенькое-прехорошенькое, и к тому же еще удивительно
смирное: дышало себе потихонечку, а кричать точно стыдилось.
"III"
Когда бог даровал этого мальчика, Дукач, как выше сказано, был уже
близок к своему закату. Лет ему в ту пору было, может быть, более
пятидесяти. Известно, что пожилые отцы горячо принимают такую новость, как
рождение первого ребенка, да еще сына, наследника имени и богатства. И Дукач
был этим событием очень обрадован, - но выражал это, как позволяла ему его
суровая натура. Прежде всего он призвал к себе жившего у него бездомного
племянника по имени Агапа и объявил ему, чтобы он теперь уже не дул губу на
дядино наследство, потому что теперь уже бог послал к его "худоби"
настоящего наследника, а потом приказал этому Агапу, чтобы он сейчас же
снарядился в новый чепан и шапку и готовился, чуть забрезжит заря, идти с
посылом до заезжего судейского паныча и до молодой поповны - звать их в
кумовья.
Агапу тоже уже было лет под сорок, но он был человек загнанный и
смотрел с виду цыпленком с зачичкавшеюся головенкою, на которой у него сбоку
была пресмешная лысина, тоже дело руки Дукача.
Когда Агап в отрочестве осиротел и был взят в Дукачев дом, он был живой
и даже шустрый ребенок и представлял для дяди ту выгоду, что знал грамоте.
Чтобы не кормить даром племянника, Дукач с первого же года стал посылать его
со своими чумаками в Одессу. И когда Агап один раз, возвратясь домой, сдал
дяде отчет и показал расход на новую шапку, Дукач осердился, что тот смел
самовольно сделать такую покупку, и так жестоко побил парня по шее, что она
у него очень долго болела и потом навсегда немножко скособочилась; а шапку
Дукач отобрал и повесил на гвоздь, пока ее моль съест. Кривошей Агап ходил
год без шапки и был у всех добрых людей "посмихачем". В это время он много и
горько плакал и имел досуг надуматься, как помочь своей нужде. Сам он уже
давно отупел от гонений, но люди наговорили ему, что он мог бы с своим
дядьком справиться, только не так просто, через прямоту, а через "полытыку".
И именно через такую политику, тонкую, чтобы шапку купить, а расход на нее
не показывать, а так "расписать" те деньги где-нибудь понемножечку, по
другим статьям. А ко всему этому на всякий случай, идучи к дяде, взять самое
длинное полотенце да в несколько раз обмотать им себе шею, чтобы если Дукач
станет драться, то не было бы очень больно. Агап взял себе на ум эту науку,
и вот через год, когда дядя погнал его опять в Нежин, он ушел без шапки, а
вернулся и с отчетом и с шапкою, которой ни в каких расходах не значилось.
Дукач спервоначала этого и не заметил и даже было похвалил племянника,
сказав ему: "Треба б тебе побиты, да ни за що". Но тут бес и дернул Агапа
показать дядьку, как несправедлива на свете человеческая правда! Он
попробовал, хорошо ли у него намотано на шее длинное полотенце, которое
должно было служить для его политических соображений, и, найдя его в добром
порядке, молвил дяде:
- Эге, дядьку, добре! ни за що биты! Ось така-то правда на свити?
- А яка ж правда?
- А ось яка правда: выбачайте, дядьку. - И