это он делал как бы некое священнодействие,
торжественно, величественно и притом с некоторым жреческим лукавством.
В большой комнате, которую мы для себя заняли, Борис Савельич тотчас же
ориентировал нас к углу, где была тепло, даже жарко натопленная печка. Он
усадил меня на лежанку, матушку на диван и беспрестанно прибегал и убегал с
разными узлами, делая в это время отрывочные замечания то самому дворнику,
то его кухарке, - замечания, состоявшие в том, что не вовремя они взялись
переделывать печки в упокоях, что темно у них в сенях, что вообще он
усматривает у них в хозяйстве большие нестроения.
Затем Борис убегал снова и снова возвращался с корзинками, в которых
были припасенные в дорогу папушники и пирожки. Все это было разложено на
печке, на чистой бумаге, и Борис Савельич, разбирая эту провизию, внушал
матушке, что все это надо кушать, а у дворника ничего не брать, потому-де,
что у него все очень дорого.
- Я про ужин для себя полюбопытствовал, - говорил Борис, - да полтину
просит, так я ему в глаза и плюнул.
Матушку такая резкость смутила, и она поставила это Борису на вид но
тот только махнул рукой и отвечал, что с торговым человеком на Руси иначе
обходиться невозможно.
- Их, матушка! - уверял он, - и поп, когда крестит, так в самое темя им
три раза плюет.
Это меня очень заинтересовало, и я снова замечтался, как это
производится указанная Борисом процедура, а между тем был подан самовар я
выпил одну чашку, почувствовал влечение ко сну и меня уложили на той же
теплой лежанке. Матушка расхаживала по комнате, чтобы размять ноги, а Борис
с нянькою сели за чай они пили очень долго и в совершенном молчании. Я,
потягиваясь на лежанке, все наблюдал, как моя нянька краснела и, как мне
казалось, распухала. Она мне тогда представлялась белой пиявкой, каких я,
впрочем, никогда - не видал я думал: вот еще, вот еще раздуется моя няня и
хлопнет. И точно, старуха покраснела, раздулась, расстегнула даже платок на
груди и отпала. Но Борис Савельич упорно оставался один за столом. Он сидел
прямо, как будто проглотил аршин, и наливал себе мерно стакан за стаканом с
очевидным непреложным намерением выпить весь самовар до последней капли. Он
не раздувался и не краснел, как няня, но у него зато со всяким хлебком
престрашно выворачивались веки глаз и из седого его чуба вылетал и
возносился легкий пар. Мне очень хотелось спать, но я не мог уснуть, потому
что все мною наблюдаемое чрезвычайно меня занимало. Это была она, моя
заветная, моя долгожданная Россия, которую я жаждал видеть ежесекундно. Она
была в этой бесприютной комнате, в этом пузатом самоваре, в этом дымящемся
чубе Бориса...
Но наблюдениям моим готов был и иной материал. Среди таких занятий
нашей компании, о которых я рассказываю, под окнами послышался шум от
подъехавшего экипажа и вслед за тем стук в ворота и говор. Няня взглянула в
окно и сказала:
- Шестерная карета!
- Ну, как приехали, так и уедут, - отвечал ей Борис, - останавливаться
негде.
Но в эту минуту на пороге явился умильный Петр Иванович и с
заискивающею, подобострастною улыбкою начал упрашивать мать во что бы то ни
стало дозволить напиться чаю в нашей комнате проезжей генеральше. Борис
Савельич окрысился было за это на дворника, как пес Дагобера, но, услышав со
стороны матери предупредительное согласие, тотчас же присел и продолжал
д
торжественно, величественно и притом с некоторым жреческим лукавством.
В большой комнате, которую мы для себя заняли, Борис Савельич тотчас же
ориентировал нас к углу, где была тепло, даже жарко натопленная печка. Он
усадил меня на лежанку, матушку на диван и беспрестанно прибегал и убегал с
разными узлами, делая в это время отрывочные замечания то самому дворнику,
то его кухарке, - замечания, состоявшие в том, что не вовремя они взялись
переделывать печки в упокоях, что темно у них в сенях, что вообще он
усматривает у них в хозяйстве большие нестроения.
Затем Борис убегал снова и снова возвращался с корзинками, в которых
были припасенные в дорогу папушники и пирожки. Все это было разложено на
печке, на чистой бумаге, и Борис Савельич, разбирая эту провизию, внушал
матушке, что все это надо кушать, а у дворника ничего не брать, потому-де,
что у него все очень дорого.
- Я про ужин для себя полюбопытствовал, - говорил Борис, - да полтину
просит, так я ему в глаза и плюнул.
Матушку такая резкость смутила, и она поставила это Борису на вид но
тот только махнул рукой и отвечал, что с торговым человеком на Руси иначе
обходиться невозможно.
- Их, матушка! - уверял он, - и поп, когда крестит, так в самое темя им
три раза плюет.
Это меня очень заинтересовало, и я снова замечтался, как это
производится указанная Борисом процедура, а между тем был подан самовар я
выпил одну чашку, почувствовал влечение ко сну и меня уложили на той же
теплой лежанке. Матушка расхаживала по комнате, чтобы размять ноги, а Борис
с нянькою сели за чай они пили очень долго и в совершенном молчании. Я,
потягиваясь на лежанке, все наблюдал, как моя нянька краснела и, как мне
казалось, распухала. Она мне тогда представлялась белой пиявкой, каких я,
впрочем, никогда - не видал я думал: вот еще, вот еще раздуется моя няня и
хлопнет. И точно, старуха покраснела, раздулась, расстегнула даже платок на
груди и отпала. Но Борис Савельич упорно оставался один за столом. Он сидел
прямо, как будто проглотил аршин, и наливал себе мерно стакан за стаканом с
очевидным непреложным намерением выпить весь самовар до последней капли. Он
не раздувался и не краснел, как няня, но у него зато со всяким хлебком
престрашно выворачивались веки глаз и из седого его чуба вылетал и
возносился легкий пар. Мне очень хотелось спать, но я не мог уснуть, потому
что все мною наблюдаемое чрезвычайно меня занимало. Это была она, моя
заветная, моя долгожданная Россия, которую я жаждал видеть ежесекундно. Она
была в этой бесприютной комнате, в этом пузатом самоваре, в этом дымящемся
чубе Бориса...
Но наблюдениям моим готов был и иной материал. Среди таких занятий
нашей компании, о которых я рассказываю, под окнами послышался шум от
подъехавшего экипажа и вслед за тем стук в ворота и говор. Няня взглянула в
окно и сказала:
- Шестерная карета!
- Ну, как приехали, так и уедут, - отвечал ей Борис, - останавливаться
негде.
Но в эту минуту на пороге явился умильный Петр Иванович и с
заискивающею, подобострастною улыбкою начал упрашивать мать во что бы то ни
стало дозволить напиться чаю в нашей комнате проезжей генеральше. Борис
Савельич окрысился было за это на дворника, как пес Дагобера, но, услышав со
стороны матери предупредительное согласие, тотчас же присел и продолжал
д