азываю вам все очень подробно и не утаиваю никаких мелочей моего
характера, эгоистического и мелкого, не делающего мне ни малейшей чести. Я
знаю, что вы меня за это не почтите вашим особенным вниманием, но я уже,
во-первых, стар, чтобы заискивать себе чье-нибудь расположение лестью и
притворством, а во-вторых, строгая истина совершенно необходима в моем
полуфантастическом рассказе для того, чтобы вы ни на минуту не заподозрили
меня во лжи, преувеличениях и утайках.
В воспитании моем есть что-то необыкновенное. Я русский, но родился и
вырос вне России. Должность родных лип, под которыми я впервые осмотрелся,
исправляли для меня южные каштаны, я крещен в воде итальянской реки, и глаза
мои увидали впервые солнце на итальянском небе. Родители мои постоянно жили
в Италии. Отец мой не был изгнанник, но тем не менее север был для него
вреден, и он предпочитал родине чужие края. Мать моя тосковала по России и
научила меня любить ее и стремиться к ней. Когда мне минуло шесть лет,
стремлению этому суждено было осуществиться: отец мой, катаясь на лодке в
Генуэзском заливе, опрокинулся и пошел как ключ ко дну в море. После этой
потери юг утратил для нас с матерью свое значение, и мы потянулись с нею на
север. Мне о ту пору было всего восемь лет. Тогда и по Европе еще сплошь
ездили в дилижансах, а у нас плавали по грязи.
Я не помню уже, сколько дней мы ехали до Петербурга, сколько потом от
Петербурга до Москвы и далее от Москвы до далекого уездного города, вблизи
которого, всего в семи верстах, жил мой дядя. Эта продолжительная и
утомительная поездка, или, вернее сказать, это плавание в тарантасах по
грязи, по тридцати верст в сутки на почтовых, останется вечно в моей памяти.
Я как будто вчера еще только отбыл эти муки, и у меня даже еще ноют при
всяком движении хрящи и ребра. Я поистине могу сравнивать это странствование
с странствованиями Одиссея Лаэртида. Приключения были чуть не на каждом
шагу, и покойница матушка во всех этих приключениях играла роль доброго
гения.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Благие вмешательства моей матери в судьбы странников начались с первого
же ночлега по петербургскому шоссе, которое существует и поднесь, но о
котором все вы, нынешние легковесные путешественники, разумеется, не имеете
никакого понятия. Железные дороги - большое препятствие к изучению России, я
в этом положительно уверен но это a roo...( Кстати (франц.)) Как сейчас
помню: теплый осенний вечер полоска слабого света чуть брезжится на западе,
и на ней от времени до времени вырезываются силуэты ближайших деревьев: они
все казались мне солдатиками, и я мысленно сравнивал их с огненными
мужичками, которые пробегают по сгоревшей, но не истлевшей еще бумаге,
брошенной в печку. Я любил, бывало, засматриваться на такую бумагу, как
засмотрелся, едучи, и на полосу заката, и вовсе не заметил, как она угасла и
как пред остановившимся внезапно экипажем вытянулась черная полоса каких-то
городулек, испещренных огненными точками красного цвета, отражавшегося
длинными и острыми стрелками на темных лужах шоссе, по которым порывистый
ветер гнал бесконечную рябь. Это был придорожный поселок, станция и ночлег.
Борис Савельич, старый и высокий, с седым коком лакей, опытный
путешественник, отряженный дядею в наши провожатые и высланный нам навстречу
в Петербург для сопровождения нас в заветную глубь Рос
характера, эгоистического и мелкого, не делающего мне ни малейшей чести. Я
знаю, что вы меня за это не почтите вашим особенным вниманием, но я уже,
во-первых, стар, чтобы заискивать себе чье-нибудь расположение лестью и
притворством, а во-вторых, строгая истина совершенно необходима в моем
полуфантастическом рассказе для того, чтобы вы ни на минуту не заподозрили
меня во лжи, преувеличениях и утайках.
В воспитании моем есть что-то необыкновенное. Я русский, но родился и
вырос вне России. Должность родных лип, под которыми я впервые осмотрелся,
исправляли для меня южные каштаны, я крещен в воде итальянской реки, и глаза
мои увидали впервые солнце на итальянском небе. Родители мои постоянно жили
в Италии. Отец мой не был изгнанник, но тем не менее север был для него
вреден, и он предпочитал родине чужие края. Мать моя тосковала по России и
научила меня любить ее и стремиться к ней. Когда мне минуло шесть лет,
стремлению этому суждено было осуществиться: отец мой, катаясь на лодке в
Генуэзском заливе, опрокинулся и пошел как ключ ко дну в море. После этой
потери юг утратил для нас с матерью свое значение, и мы потянулись с нею на
север. Мне о ту пору было всего восемь лет. Тогда и по Европе еще сплошь
ездили в дилижансах, а у нас плавали по грязи.
Я не помню уже, сколько дней мы ехали до Петербурга, сколько потом от
Петербурга до Москвы и далее от Москвы до далекого уездного города, вблизи
которого, всего в семи верстах, жил мой дядя. Эта продолжительная и
утомительная поездка, или, вернее сказать, это плавание в тарантасах по
грязи, по тридцати верст в сутки на почтовых, останется вечно в моей памяти.
Я как будто вчера еще только отбыл эти муки, и у меня даже еще ноют при
всяком движении хрящи и ребра. Я поистине могу сравнивать это странствование
с странствованиями Одиссея Лаэртида. Приключения были чуть не на каждом
шагу, и покойница матушка во всех этих приключениях играла роль доброго
гения.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Благие вмешательства моей матери в судьбы странников начались с первого
же ночлега по петербургскому шоссе, которое существует и поднесь, но о
котором все вы, нынешние легковесные путешественники, разумеется, не имеете
никакого понятия. Железные дороги - большое препятствие к изучению России, я
в этом положительно уверен но это a roo...( Кстати (франц.)) Как сейчас
помню: теплый осенний вечер полоска слабого света чуть брезжится на западе,
и на ней от времени до времени вырезываются силуэты ближайших деревьев: они
все казались мне солдатиками, и я мысленно сравнивал их с огненными
мужичками, которые пробегают по сгоревшей, но не истлевшей еще бумаге,
брошенной в печку. Я любил, бывало, засматриваться на такую бумагу, как
засмотрелся, едучи, и на полосу заката, и вовсе не заметил, как она угасла и
как пред остановившимся внезапно экипажем вытянулась черная полоса каких-то
городулек, испещренных огненными точками красного цвета, отражавшегося
длинными и острыми стрелками на темных лужах шоссе, по которым порывистый
ветер гнал бесконечную рябь. Это был придорожный поселок, станция и ночлег.
Борис Савельич, старый и высокий, с седым коком лакей, опытный
путешественник, отряженный дядею в наши провожатые и высланный нам навстречу
в Петербург для сопровождения нас в заветную глубь Рос